Но это была безполезная предосторожность. Всѣ обвиняли Барку въ слабости и нерѣшительности. Онъ долженъ былъ послѣ своей побѣды истребить наемниковъ. Зачѣмъ онъ грабилъ туземцевъ? И такъ уже было много тяжкихъ жертвъ; патриціи жалѣли, что заплатили огромный налогъ, сцисситы тоже жалѣли о своемъ золотѣ; бѣдняки, и тѣ волновались, повторяя слова богатыхъ. Народъ сталъ завидовать новымъ карѳагенянамъ, которымъ Гамилькаръ обѣщалъ право полнаго гражданства; и даже лигурійцевъ, которые бились такъ неустрашимо, смѣшивали съ варварами и проклинали. Купцы на порогахъ своихъ лавокъ, поденьщики съ свинцовыми линейками въ рукахъ, продавцы разсола, полоская свои коробы, всѣ осуждали дѣйствія войска. Чертили пальцами но песку планы сраженіи; не было такого смиреннѣйшаго работника-поденщика, который не брался бы поправлять ошибки Гамилькара. Виною всему, увѣряли жрецы, было его неблагочестіе. Онъ не совершилъ надъ войсками обрядъ очищенія. Онъ даже не хотѣлъ спросить птицегадателей -- и ужасъ святотатства увеличилъ сдержанную ненависть. Припоминали опустошеніе Сициліи, его невыносимую гордость, которую, однако, до сихъ поръ выносили! Сословіе жрецовъ не могло ему простить, что онъ захватилъ ихъ сокровища, и они предложили великому совѣту распять его на крестѣ, когда онъ возвратится.
Зной, особенно палящій и удушливый въ этомъ году, довершалъ бѣдствія. Съ береговъ озера подымались смрадные пары. Они наполняли воздухъ вмѣстѣ съ благовоніями куреніи, зажженныхъ по угламъ улицъ. Съ утра до ночи слышалось пѣніе гимновъ. Волны народа шумѣли на ступеняхъ храмовъ; стѣны вездѣ завѣсили черными тканями; восковыя свѣчи мерцали на челѣ боговъ, и кровь верблюдовъ, принесенныхъ въ жертву, стекая по переходамъ лѣстницъ, лилась красными потоками на площадяхъ. Мрачное отчаяніе овладѣло Карѳагеномъ. Изъ глубины самыхъ узкихъ переулковъ, изъ самыхъ мрачныхъ обиталища, выползали какія-то блѣдныя фигуры, злобно скрежеща зубами. Пронзительные вопли женщина, наполняли дома и, проникая сквозь рѣшотки оконъ, заставляли оборачиваться проходящихъ. Нѣсколько разъ разносился слухъ, что варвары ворвались въ городъ, что ихъ видѣли за горами Теплыхъ Водъ, что они разбили лагерь въ Тунисѣ; и говоръ увеличивался и соединялся въ одно общее проклятіе. Потомъ вдругъ настаетъ всеобщее молчаніе: кто сидитъ на ступеняхъ зданій, приложивъ руку къ глазамъ отъ солнца, кто лежитъ у крѣпостной стѣны и прислушивается. Страхъ проходитъ, гнѣвъ увеличивается. Но потомъ сознаніе безсилія и безпомощности опять наводитъ на всѣхъ уныніе и тоску. Она удвоивалась, когда но вечерамъ всѣ выходили на терассы, и, восклицая девять разъ, громко привѣтствовали солнце. Оно медленно уходило за лагуну и потомъ вдругъ сверкало въ послѣдній разъ между горъ со стороны варваровъ.
Ждали трижды-священнаго праздника, когда съ высоты костра подымался къ небу орелъ, символъ воскресенія новаго года, посланникъ народа къ высшему изъ боговъ Бааловъ -- орелъ, въ которомъ народъ видѣлъ свою связь съ силою солнца. Полный ненависти, народъ наивно обращался теперь къ Молоху-пожирателю, и всѣ оставили Таниту. Въ самомъ дѣлѣ, она, лишившись своего покрывала, лишилась вмѣстѣ съ тѣмъ части своихъ добродѣтелей. Она перестала покровительствовать Карѳагену, не напоила его водами своими и опустошила городъ. Это -- измѣнница, врагъ города. Нѣкоторые, чтобъ оскорбить ее, бросали въ нее камнями. Но принося жертвы, жаловались ей много; ее все-таки любили и, можетъ быть, больше прежняго. Всѣ несчастія начались съ потерею заимфа. Саламбо виновна въ томъ -- хоть косвеннымъ образомъ; ее должно наказать. Неопредѣленная, смутная мысль принести ее въ жертву богамъ начала бродить въ народѣ. Чтобы умилостивить ихъ, нужно предложить имъ чрезвычайную жертву, существо молодое, прекрасное, дѣвственное, изъ древняго рода, звѣзду человѣчества. Каждый день люди страннаго вида мрачно ходили близь садовъ Мегары, и рабы, дрожа за самихъ себя, не смѣли имъ препятствовать. Однако, люди эти не всходили на ступени галлерей. Они стояли внизу, только глядя вверхъ на терассу; они ждали Саламбо и по цѣлымъ часамъ бранили ее какъ собаки, дающія на луну.
X.
Змѣй.
Этотъ народный ропотъ не смущалъ дочь Гамилькара. У нея были заботы болѣе важныя: ея большой змѣй, черный Пиѳонъ, захворалъ. У карѳагенянъ змѣй былъ и общественнымъ, и частнымъ предметомъ поклоненія. По народнымъ вѣрованіямъ, онъ былъ порожденіе землянаго ила, потому что исходилъ изъ нѣдръ земли и ползалъ по ней безъ ногъ; его движенія напоминали волнообразное теченіе водъ, температура -- первобытный влажный мракъ, полный производительности, а кругъ, который описывалъ змѣй, кусая хвостъ,-- планетную систему и разумъ бога Эшмуна.
Змѣй Саламбо нѣсколько разъ уже отказывался отъ четырехъ воробьевъ, которыхъ давали ему въ каждое новолуніе и полнолуніе. Красивая кожа его, усѣянная, какъ твердь небесная, золотыми пятнами по черному полю, пожелтѣла, стала вялою и сморщилась, такъ какъ онъ похудѣлъ; вокругъ головы образовалась плесень, а на концахъ вѣкъ показались красныя пятна, которыя, повидимому, двигались. Время отъ времени Саламбо подходила къ его корзинѣ, плетеной изъ серебряныхъ проволокъ. Она раздвигала пурпуровыя занавѣски, листья лотуса и птичій пухъ, по змѣй продолжалъ лежать, свернувшись клубкомъ, неподвижный, какъ увядшая ліана. И по мѣрѣ того, какъ Саламбо глядѣла на него, она чувствовала, что вокругъ ея сердца обвивался какъ будто другой змѣй и, подымаясь выше и выше, душилъ ее. Она была въ отчаяніи, что видѣла заимфъ, но въ то же время чувствовала особенную радость и гордость. Складки его скрывали какую-то тайну; это было какое-то облако, которое заслоняло собою боговъ; это была тайна всеобщей жизни, и Саламбо, несмотря на свой ужасъ, невольно жалѣла, что не извѣдала этой тайны.
Большую часть времени проводила она въ своей комнатѣ; она сидѣла, обхвативши руками лѣвую ногу, опустя голову и уставя въ одну точку неподвижный взоръ. Съ ужасомъ вспоминала она о своемъ отцѣ. Ей хотѣлось уйдти далеко въ финикійскія горы, въ храмъ Аеака, куда Танита спустилась на землю въ видѣ звѣзды; всѣ возможные призраки влекли ее къ себѣ и приводили ее въ ужасъ; глубокая тишина, царствовавшая вокругъ, и неизвѣстность объ участи отца еще болѣе раздражали ея воображеніе.
Усталая отъ своихъ грёзъ, она вставала и, волоча маленькія сандаліи, которыя при каждомъ ея шагѣ ударяли о подошву, ходила взадъ и впередъ по большой безмолвной комнатѣ. Аметисты и топазы сверкали блестками на потолкѣ, и Саламбо, подымая голову, смотрѣла на нихъ. Иногда она подносила къ устамъ горлышко висячей амфоры, прохлаждала себѣ грудь широкимъ опахаломъ или забавлялась, сжигая корицу на раковинахъ.
На закатѣ солнца Таанахъ открывала черный войлокъ, которымъ были заложены отверстія одной изъ стѣнъ. Тогда показывались голуби, натертые мускусомъ, какъ голуби Таниты. Розовыя лапки ихъ скользили по стеклянному полу, среди ржаныхъ зеренъ, которыя она бросала имъ горстями, какъ сѣятель въ полѣ бросаетъ въ землю сѣмена. Но вдругъ рыданія вырывались изъ груди ея; она бросалась на свое лоз;е изъ бычачьихъ ремней и замирала безъ движенія, повторяя постоянно одно и то же слово, съ открытыми глазами, блѣдная, какъ мертвецъ, холодная и безчувственная, а между тѣмъ въ ея ушахъ только и раздавались, что крики обезьянъ въ пальмовыхъ кустахъ, да вѣчный скрипъ колеса, поставленнаго для подъема воды въ порфировую вазу ея комнаты.