Тогда многіе наемники вспомнили то время, когда и передъ ними онъ проходилъ при звукѣ трубъ, и его взоры, какъ чаша вина, придавали имъ бодрости; чувство сожалѣнія защемило ихъ сердце. Напротивъ того, другіе варвары, незнавшіе Гамилькара, радовались, думаяу что легко могутъ захватить его въ плѣнъ.
Между тѣмъ, еслибы всѣ четыре войска сдѣлали нападеніе въ одно время, они повредили бы другъ другу, такъ-какъ мѣстность была тѣсная. Нумидійцы могли бы ворваться внутрь карѳагенскаго войска, но всадники Гамилькара, защищенные бронями, раздавили бы ихъ; да и притомъ, какъ проникнуть черезъ частоколъ? Что же касается до слоновъ, то у варваровъ они были плохо обучены.
-- Всѣ вы подлецы! воскликнулъ Мато, и съ лучшими воинами бросился на укрѣпленіе. Камни градомъ отразили его.
Эта неудача быстро измѣнила настроеніе варваровъ. Исчезъ излишекъ ихъ храбрости; имъ хотѣлось и побѣдить, и понести возможно меньшую потерю. По мнѣнію Спендія, слѣдовало сохранять занятую позицію и выморить пуническое войско голодомъ. Но карѳагеняне стали сверлить колодцы. Со своего частокола они метали въ варваровъ стрѣлы, глыбы земли, навоза и камни, вырытые изъ земли. Но съѣстные припасы карѳагенянъ могли истощиться, катапульты изломаться, и тогда наемники, въ десять разъ сильнѣйшіе, все-таки взяли бы верхъ. Тогда суффетъ, чтобы выиграть время, задумалъ переговоры, и однажды утромъ варвары получили баранью шкуру, покрытую письменами. Онъ оправдывался передъ наемниками въ своей побѣдѣ надъ ними, говоря, что старшины принудили его вести войну и, чтобы доказать справедливость своихъ словъ, предлагалъ варварамъ разграбить Утику или Гиппо-Заритъ. Въ заключеніе Гамилькаръ объявлялъ, что не боится старшинъ, потому что уже захватилъ измѣнниковъ и, благодаря пойманнымъ, доберется и до остальныхъ.
Варвары смутились: имъ предложили вѣрную добычу, и это привело ихъ въ раздумье. Они боялись измѣны, нисколько не подозрѣвая западни въ словахъ суффета, и стали недовѣрчиво смотрѣть другъ на друга. Замѣчали -- кто что говоритъ, какъ ходитъ; переходили изъ одного отряда въ другой. Четыре начальника собирались каждый вечеръ въ палаткѣ Мато и, сидя на корточкахъ передъ костромъ, внимательно передвигали маленькія деревянныя фигурки, изобрѣтенныя Пирромъ для изображенія примѣрныхъ маневровъ. Спендій толковалъ, какія у Гамилькара средства, умолялъ не упускать случая и клялся всѣми богами. Мато взволнованный ходилъ и махалъ руками; война противъ карѳагенянъ была близка лично ему; онъ сердился, что другіе въ нее вмѣшиваются и не повинуются ему. Автаритъ по его виду угадывалъ, что онъ скажетъ, и уже одобрялъ его. Но Нарр'Авасъ презрительно на него взглядывалъ, и онъ переставалъ смѣяться.
Между тѣмъ, какъ варвары въ нерѣшимости медлили, суффетъ увеличивалъ свои оборонительныя средства: онъ велѣлъ вырыть другой ровъ но ту сторону частокола, поднять вторую стѣну и по угламъ поставить деревянныя башни. Рабы его ходили почти до вражескихъ аванпостовъ, зарывая рогатки въ землю. Но слоны, которымъ уменьшили но необходимости ихъ ежедневныя порціи, бились въ своихъ путахъ. Чтобы сберечь кормъ, онъ велѣлъ убить нѣсколькихъ самцовъ послабѣе. Ѣли лошадей. Воспоминаніе о свѣжей говядинѣ, которую ѣли нѣсколько дней назадъ, было многимъ непріятно. Изъ глубины амфитеатра, въ которомъ они спрятались, было видно все кругомъ: на холмахъ четыре лагеря варваровъ были полны шума и жизни. Женщины ходили съ винными мѣхами на головахъ, стада овецъ шевелились и бродили около связанныхъ пучками копій; смѣнялись часовые, воины ѣли кругомъ треножниковъ... На второй день карѳагеняне увидѣли въ сторонѣ отъ другихъ, въ лагерѣ кочевниковъ, толпу человѣкъ въ триста. Это были люди изъ сословія богатыхъ, взятые въ плѣнъ съ самаго начала воины. Ливійцы выстроили ихъ всѣхъ въ рядъ у окраины рва, сами стали сзади нихъ и, подъ защитою ихъ тѣлъ, начали бросать дротики. Съ трудомъ можно было узнать этихъ несчастныхъ -- такъ лица ихъ измѣнились отъ пыли и грязи. Волосы ихъ были вырваны мѣстами и обнаруживали раны на головахъ; вообще они были такъ гадки и отвратительны, что походили не на людей, а на мумій въ дырявыхъ одѣялахъ. Нѣкоторые плакали и дрожали; другіе кричали карѳагенянамъ, чтобы тѣ стрѣляли по варварамъ. Одинъ стоялъ неподвижно, опустивъ голову и не говорилъ ни слова; но большая сѣдая борода ниспадала до рукъ его, скованныхъ цѣпями; и карѳагеняне, какъ-бы предчувствуя въ глубинѣ сердца паденіе республики, узнали Гискона. Несмотря на опасность, они кинулись его смотрѣть. Варвары надѣли ему на голову какой-то страшный колпакъ изъ кожи гиппопотама, усаженный камешками. Это была выдумка Автарита, и она не нравилась Мато.
Гамилькаръ, до крайности раздраженный, велѣлъ въ одномъ мѣстѣ сломать частоколъ; онъ рѣшился пробиваться какими бы то ни было средствами, и скорымъ шагомъ карѳагеняне прошли почти до косогора шаговъ на триста. Но съ горы устремилась на нихъ такая волна варваровъ, что тотчасъ же оттиснула ихъ назадъ. Одинъ изъ воиновъ легіона отсталъ и споткнулся на камняхъ. Зарксасъ подбѣжалъ и, опрокинувъ его, вонзилъ ему кинжалъ въ горло; потомъ кинулся на рану съ радостнымъ крикомъ, который раздался по равнинѣ, и началъ жадно пить изъ нея текущую кровь; потомъ, спокойно усѣвшись на трупѣ, поднялъ лицо и полной грудью началъ вдыхать воздухъ, какъ дѣлаютъ олени, когда ныотъ воду, и пронзительнымъ голосомъ запѣлъ балеарскую пѣсню, длинную, съ протяжными переливами, и гремящую какъ эхо въ горахъ; онъ призывалъ своихъ убитыхъ братьевъ на кровавый пиръ; потомъ онъ обхватилъ колѣни руками, опустилъ голову и заплакалъ.
Съ этой минуты карѳагеняне не дѣлали уже вылазокъ, и они не хотѣли сдаваться, ожидая мучительной смерти. Между тѣмъ съѣстные припасы, несмотря на заботы Гамилькара, истощались: осталось только немного ржи, пшена и сушеныхъ плодовъ; ни говядины, ни масла, ни корму лошадямъ не было. Часто часовые съ террасы видѣли при свѣтѣ мѣсяца собакъ изъ непріятельскаго лагеря, которыя приходили подъ самыя укрѣпленія и рылись въ помойныхъ ямахъ. Въ нихъ кидали камнями, убивали ихъ и потомъ съѣдали. Но иногда собаки эти поднимали страшный лай, и воинъ, выходившій за стѣны, уже не возвращался назадъ. Три воина на смерть подрались между собой изъ-за крысы. Всѣ съ сожалѣніемъ вспоминали о своихъ семействахъ, о городѣ, бѣдняки -- о своихъ ульеобразныхъ хижинахъ, богачи -- объ огромныхъ палатахъ, полныхъ голубоватымъ сумракомъ, гдѣ они, бывало, въ самый сладострастный часъ дня, покоились, слушая протяжный гулъ и шумъ улицъ и шелестъ листьевъ въ тѣнистыхъ садахъ; они закрывали глаза, чтобы лучше погружаться въ свою глубокую скорбь, но боль отъ ранъ заставляла ихъ пробуждаться. Они были въ постоянномъ страхѣ; башни горѣли, пожиратели гадовъ взлѣзали на частоколъ; топорами имъ отрубали руки; другіе пошли толпою, но ихъ встрѣтилъ дождь стрѣлъ и дротиковъ. Тогда осаждающіе подняли надъ собою плетёнки изъ тростника, чтобы защититься отъ камней, стрѣлъ и дротиковъ. Карѳагеняне заперлись и уже не трогались съ мѣста.
Уже съ ранняго утра солнце не освѣщало глубину ущелья, оставляя ее въ тѣни. Сзади и спереди подымались сѣрыя горы, покрытыя камнями, обросшими рѣдкимъ мхомъ, и надъ ихъ вершинами небо чистое и прозрачное блистало холоднѣе и безучастнѣе металлическаго купола. Гамидькаръ былъ такъ раздраженъ противъ Карѳагена, что чувствовалъ желаніе броситься къ варварамъ, чтобы вести ихъ противъ него. Носильщики, маркитанты, рабы начали роптать, но ни народъ, ни великій совѣтъ, никто не надѣялся ни на что. Къ довершенію бѣдствія, Карѳагенъ какъ-бы застылъ въ гнѣвѣ и ненависти; суффета проклинали бы меньше, еслибы онъ съ самаго начала сдался.
Добыть новыхъ наемниковъ не было ни времени, ни денегъ. Мало призвать воиновъ въ городъ: нужно ихъ одѣть, кормить и вооружить. Гамилькаръ забралъ все оружіе! И кто ими будетъ предводительствовать? Лучшіе начальники были тамъ внизу съ нимъ! Люди, отправленные суффетомъ, ходили по улицамъ съ крикомъ. Великій совѣтъ, смущенный этимъ, распорядился, чтобы ихъ разогнали.