-- Нѣтъ, возражалъ рабъ: -- я вѣдь твой: вѣдь ты меня освободилъ изъ темницы!
Послѣ этого Мато обошелъ на цыпочкахъ вокругъ всей терассы, и молча, прикладывалъ глазъ къ раззолоченнымъ Камышевымъ рѣшоткамъ оконъ. Но въ темныхъ покояхъ все было мертво.
-- Слушай, говорилъ ему въ это время рабъ: -- не презирай меня за то, что я слабъ! Я такъ знаю дворецъ, что какъ ехидна могу проползти между его стѣнъ... Пойдемъ, чрезъ подземный ходъ, въ комнату предковъ, подъ каждымъ кирпичемъ которой лежитъ по золотому слитку.
-- А что мнѣ до того за дѣло! воскликнулъ Мато.
Спендій замолкъ.
Они очутились на послѣдней изъ терассъ. Ихъ охватывала громадная темень, походившая на черную, окаменѣвшую морскую пучину. Но на горизонтѣ уже занималась заря... Каналы Мегары начинали своими бѣлыми окраинами вырисовывать зелень садовъ, и зданія выяснялись, въ блѣдномъ свѣтѣ.
По мѣрѣ того, какъ выплывало розовое солнце, постройки вырастали, повидимому, множились, улицы удлинялись, и полныя воды, круглыя цистерны казались забытыми среди дворовъ серебряными щитами. Маякъ Гермійскаго перешейка блѣднѣлъ. Кони Эшмуна, почуя приближеніе солнца, ударяли копытами о мраморный полъ и мчались но направленію къ востоку.
Какъ бы раздирая себя, богъ-солнце выливалъ изъ жилъ своихъ на Карѳагенъ цѣлый золотой доя;дь. Навьюченные верблюды тронулись. Продавцы отпирали свои лавки, аисты летѣли. Паруса бились о мачты. Въ лѣсу Таниты заслышали тамбуринъ священныхъ прелестницъ, а на маппальскомъ мысу задымились печи, выдѣлывавшія глиняные гробы...
Зубы Спендія, прислонившагося къ терассѣ, стучали одинъ о другой.
-- Понимаю, господинъ, понимаю, почему ты отказался сейчасъ отъ грабежа, говорилъ онъ.