Внизу, въ залѣ, Гамилькаръ нашелъ главныхъ лицъ, принадлежавшихъ къ его партіи, Истатена, Субельдію, Гиктамона, Іеуба и другихъ. Они разсказали ему все, что сталось съ Карѳагеномъ но заключеніи мира: они упомянули о скупости старшинъ, уходѣ воиновъ, ихъ возвращеніи и требованіяхъ, захватѣ Ганнона, похищеніи заимфа, помощи Утикѣ и уходѣ изъ нея, но никто не дерзнулъ говорить о томъ, что касалось лично Гамилькара. Наконецъ они откланялись, съ тѣмъ, чтобы въ ту же ночь сойтись опять въ засѣданіи старшинъ въ храмѣ Молоха. Только что вышли они, какъ поднялось волненіе у воротъ. Кто-то хотѣлъ войти, несмотря на противодѣйствіе слугъ; и такъ-какъ шумъ все увеличивался, Гамилькаръ велѣлъ впустить незнакомца.
Вошла старая негритянка, съ морщинистымъ тупоумнымъ лицомъ; она была закутана до пятъ въ широкій голубой плащъ и дрожала.
Она подошла къ суффету: они обмѣнялись взглядами, и вдругъ Гамилькаръ вздрогнулъ; онъ подалъ рабамъ знакъ выйдти, и потомъ, приказавъ негритянкѣ осторожно ступать, повлекъ ее въ одну изъ отдаленныхъ комнатъ. Негритянка бросилась на землю, къ его ногамъ, чтобы покрыть ихъ поцалуями, но онъ грубо поднялъ ее.
-- Гдѣ онъ теперь, Иддибалъ?
-- Тамъ, господинъ! отвѣчала негритянка, и освободясь отъ своего покрывала, вытерла себѣ лицо рукавомъ; черный цвѣтъ его, старческое дрожаніе и дряхлость, все исчезло. То былъ бодрый старикъ, котораго лицо пріобрѣло темнокрасный цвѣтъ, невидимому подъ дѣйствіемъ песка и морскаго вѣтра. Прядь сѣдыхъ волосъ, какъ птичій хохолокъ, возвышалась на его черепѣ; ироническое выраженіе его взгляда указало Гамилькару на сброшенныя одежды.
-- Ты хорошо сдѣлалъ, Иддибалъ, хорошо!
И потомъ, пронизывая его своимъ взоромъ, суффетъ прибавилъ:
-- И ни въ комъ ты не замѣчалъ подозрѣній?
Старикъ поклялся богами, что тайна была имъ свято сохранена. Они не покидали своей хижины, находящейся въ трехдневномъ разстояніи отъ Гадрумета.
-- По твоему приказу, господинъ, я учу его метать копья и править колесницей.