Обогнувъ мысъ, судно было уже за вѣтромъ; туго вздутый парусъ упалъ, и подлѣ кормчаго замѣтили стоящаго человѣка, съ открытой головой; то былъ онъ, суффетъ Гамилькаръ! Блестящая броня покрывала его грудь; красный плащъ, прикрѣпленный на плечахъ, давалъ однако возможность видѣть его руки; двѣ продолговатыя жемчужины висѣли у него въ ушахъ, и черная пушистая борода ниспадала на грудь.
Между тѣмъ галера пробиралась вдоль мола, и толпа шла рядомъ съ ней, крича:
-- Привѣтъ тебѣ, око Канона! Освободи насъ; это дѣло богатыхъ; они хотятъ тебя погубить! Берегись, Барка!
Гамилькаръ не отвѣчалъ, словно его оглушили шумъ битвъ и плескъ морскихъ волнъ. Но когда галера подошла къ лѣстницѣ, ведшей въ Акрополь, суффетъ поднялъ голову и, скрести руки, взглянулъ на храмъ Эшмуна. Онъ возвелъ взоръ и еще выше, къ небу, и рѣзкимъ голосомъ далъ какое-то приказаніе матросамъ; трирема проскользнула мимо идола, который былъ поставленъ на концѣ мола для утишенья бурь, и, раздвигая другія суда, вошла въ купеческую гавань, полную всякаго сору, щепокъ и плодовыхъ корокъ. Толпы народа все увеличивались; нѣкоторые бросались вплавь; но трирема была уже въ глубинѣ гавани, передъ воротами, усаженными гвоздями. Дверь отворилась, и трирема исчезла подъ глубокимъ сводомъ.
Военная гавань была совершенно отдѣлена отъ города; когда пріѣзжали какіе нибудь послы, то ихъ суда должны были проходить между двумя стѣнами и наконецъ вступали въ самую гавань, круглую, какъ чаша, и обнесенную набережными. Посрединѣ гавани, на островкѣ, возвышался дворецъ морскаго суффета. Вода была такъ чиста, что можно было видѣть дно, усѣянное бѣлыми камешками. Уличный шумъ не долеталъ сюда.
Гамилькаръ, проходя мимо судовъ, замѣтилъ тѣ изъ нихъ, которыми нѣкогда начальствовалъ. Только двадцать галеръ уцѣлѣло изъ числа ихъ; онѣ были вытянуты на сушу и лежали бокомъ, посвѣчивая своими золочеными выпуклыми кормами и воздымая высокіе носы. Ихъ символическія украшенія изъ птичьихъ фигуръ и бычачьихъ головъ нообломались, и вообще эти суда были грязны и засорены, но они такъ и дышали стариной и воспоминаніями далекихъ странствованій и, казалось, привѣтствовали Гамилькара, какъ воины своего прежняго вождя.
Никто, кромѣ морскаго суффета, не смѣлъ входить въ адмиральскій дворецъ. Пока не было очевидныхъ доказательствъ смерти суффета, онъ все считался въ живыхъ. Такимъ образомъ у старшинъ было однимъ изъ начальниковъ меньше, и они не преминули соблюсти этотъ обычай во время удаленія Гамилькара.
Суффетъ пошелъ по пустымъ комнатамъ; на каждомъ шагу онъ находилъ оружіе, утварь и другіе предметы, давно ему знакомые, но удивлявшіе его теперь; въ одной изъ курильницъ онъ увидѣлъ даже пепелъ благовоній, зажженныхъ передъ его отъѣздомъ, чтобы пріобрѣсти благосклонность бога Мелькарта. Не такъ надѣялся онъ возвратиться! Ему вспомнились и его собственные подвиги, и дѣла, которыхъ онъ былъ свидѣтелемъ: приступы, пожары, бури, Дрепанумъ, Сиракузы, Лилибей, гора Этна, возвышенность Эрикса, пять лѣтъ безпрерывныхъ битвъ, до того роковаго дня, когда карѳагеняне сложили оружіе и оставили Сицилію. Потомъ въ его памяти мелькали лимонныя деревья, пастухи и козы на сѣроватыхъ горахъ Испаніи, и его сердце радостно билось при мысли объ основаніи тамъ новаго Карѳагена. Его замыслы и воспоминанія, какъ безпокойныя волны, толпились въ его головѣ, еще неотдохнувшей отъ морской качки; его томила какая-то тоска, и мгновенно ослабѣвъ, онъ почувствовалъ необходимость приблизиться къ богамъ.
Тогда онъ поднялся въ самый верхній этажъ адмиральскаго дворца и вошелъ въ маленькую, полутемную и душную комнату, стѣны которой были украшены священными черными камнями, спавшими съ неба. Гамилькаръ пересчиталъ ихъ и потомъ, накрывшись желтымъ покрываломъ, палъ на землю, простирая обѣ руки въ длину. Онъ старался изгнать изъ своихъ помышленій всѣ внѣшніе образы и прозвища боговъ, чтобы лучше проникнуться вѣчнымъ божественнымъ духомъ. Силы стали къ нему возвращаться; онъ почувствовалъ презрѣніе къ смерти и всякимъ случайностямъ. Когда онъ всталъ, то былъ полонъ бодрости, недоступной ни страху, ни сожалѣнію, и такъ-какъ ему было очень трудно дышать, то онъ отправился на вершину башни, возвышавшейся надъ Карѳагеномъ.
Городъ спускался къ морю въ видѣ широкаго амфитеатра, уставленнаго куполами, храмами, золотыми крышами и разнообразными зданіями; мѣстами среди каменныхъ построекъ зеленѣли группы пальмовыхъ деревьевъ. Гамилькаръ могъ различить внизу ворота, площади, внутренности дворовъ, изгибы улицъ и даже людей. Огромныя толпы занимали ступени Акрополя. На площади Камона сбирался народъ, чтобы видѣть появленіе суффета; терассы мало но малу покрывались народомъ. Нѣкоторые узнали Гамилькара издали и привѣтствовали его, но онъ сошелъ съ башни, чтобы еще болѣе раздражить любопытство народа.