-- А! это вы, мои храбрецы изъ Сикки! Что же это теперь-то вы не кричите такъ громко! Вѣдь это я, я передъ вами! Будто вы меня и не узнаете? А гдѣ же ваши мечи? Ахъ, какіе они въ самомъ дѣлѣ страшные! И онъ дѣлалъ видъ, будто боится ихъ, и прятался.-- Вѣдь, кажется, выпросили у меня лошадей, женщинъ и земель; вы, кажется, просились быть правителями и жрецами? Ну, такъ за чѣмъ же стало дѣло! Я дамъ вамъ земель... да такихъ, изъ которыхъ вы никогда не выйдете! Васъ также сочетаютъ узами съ совсѣмъ новенькими висѣлицами... Ну, а теперь какъ же ваше жалованье? Вамъ его вольютъ растопленное въ ваши глотки! Я васъ помѣщу также на высшія мѣста: на мѣста -- подъ облаками, въ сосѣдство орловъ.
Косматые, покрытые лохмотьями варвары не понимали ни слова, и потому смотрѣли молча на суффета. Они были ранены въ колѣна: ихъ вязали, бросивъ имъ подъ ноги веревки; огромныя цѣпи ниспадали съ ихъ рукъ, и волоклись концами къ плитамъ пола. Ганнонъ возмутилъ ихъ кажущееся спокойствія.
-- На колѣни, на колѣни, говорю я!... Шакалы этакіе! гады и изверги! И они еще не отвѣчаютъ? Довольно! молчать!!... Ободрать ихъ живыхъ! Нѣтъ! подождать еще...
И онъ ворочалъ глазами и пыхтѣлъ, какъ гиппопотамъ. Благовонное масло такъ и стекало съ его пути, липло къ его чешуйчатой кожѣ, казавшейся, при свѣтѣ факеловъ, розовою.
Потомъ онъ снова продолжалъ:
-- Насъ цѣлыхъ четыре дня пекло солнце. При переходѣ черезъ Макаръ пропали мулы... несмотря на укрѣпленное положеніе ихъ, несмотря на ихъ обычную храбрость... А, Демонадъ! какъ я страдаю! Подогрѣть кирпичи, такъ чтобы они были красны!
Заслышалось пыхтѣніе печей. Ладонъ еще сильнѣе задымился въ жаровняхъ. Нагіе и покрытіе потомъ натиральщики принялись раздавливать на его членахъ тѣсто изъ пшеницы, сѣры, чернаго вина, собачьяго молока, мирры, камеди и разнаго ладону. Его мучила постоянная жажда; одѣтый въ желтое человѣкъ не хотѣлъ однако удовлетворять ее. Онъ протянулъ ему лишь золотую чашу, въ которой кипѣлъ отваръ ехидны, и сказалъ:
-- Пей! Пусть въ мозгѣ костей твоихъ проникаетъ сила змѣй, порожденныхъ солнцемъ! Будь смѣлъ, образъ боговъ! Не забывай, что одинъ изъ жрецовъ Эшмуна наблюдаетъ враждебныя свѣтила, вокругъ созвѣздія Пса: отъ нихъ твоя болѣзнь. Они блѣднѣютъ, какъ блѣднѣютъ пятна твоего тѣла. Ты не можешь умереть!
-- Да не правда ли? проговорилъ суффетъ: -- я вѣдь не долженъ умереть! И изъ его губъ вырвалось дыханіе, зловоннѣе трупа. Его глаза, безъ рѣсницъ, походили на раскаленные угли; складки красноватой кожи свѣшивались съ его лба; уши его отдѣлились отъ головы, и, казалось, росли. Глубокія борозды, лежавшія по бокамъ его ноздрей, придавали ему какой-то странный, изъ то же время страшный видъ: то былъ видъ хищнаго звѣря. Неестественный голосъ рычалъ. Суффетъ говорилъ:
-- Быть можетъ, ты и нравъ, Демонадъ. Вотъ ужь многія язвы закрылись. Я чувствую бодрость. Посмотри, какъ я ѣмъ! И скорѣе, чтобы показать, и увѣрить самаго себя въ выздоровленія, онъ принялся поглощать фаршъ изъ сыра и душицы, рыбъ, изъ которыхъ были выбраны кости, тыквы, устрицы съ яйцами, хрѣнъ, трюфли и маленькихъ жареныхъ птичекъ. Въ то же время онъ продолжалъ посматривать на плѣнниковъ и наслаждался, воображая себѣ ихъ муки. Это наводило его на воспоминаніе о Сиккѣ, и ярость, возбуждавшаяся его страданіями, выливалась въ оскорбленіяхъ этимъ тремъ людямъ: