Солнце поднялось. Мато шелъ, бросая, какъ удаляющійся левъ, вокругъ себя свирѣпые взоры. Неясный шумъ достигалъ его слуха. Онъ исходилъ отъ дворца и начинался снова со стороны Акрополя. Одни увѣряли, что похищено въ храмѣ Молоха сокровище республики; другіе толковали объ умерщвленіи жреца, Воображали даже, что варвары ворвались въ городъ.
Мато не зналъ, какъ выбраться изъ Карѳагена и шелъ все прямо передъ собою. Его замѣтили, и вокругъ него сталъ вопль. Всѣ поняли, въ чемъ дѣло. Сначала распространилось замѣшательство, потомъ вспыхнулъ безпредѣльный гнѣвъ.
Толпы бѣжали отовсюду съ высотъ Акрополя, изъ катакомбъ, съ береговъ озера. Патриціи оставляли свои дворцы, продавцы -- лавки; женщины побросали дѣтей; схватывали мечи, топоры, палки; но всѣхъ удержало то же, передъ чѣмъ остановилась и Саламбо. Какъ было воротить плащъ? Видѣть его только уже считалось великимъ преступленіемъ: онъ былъ божественнаго происхожденія; прикосновеніе къ нему считалось смертельнымъ.
Жрецы на перистиляхъ храмовъ въ отчаяніи ломали двери. Стража легіона скакала безъ цѣли. Взбѣгали на дома, террасы, взбирались на плеча колоссовъ, на мачты судовъ. А онъ все-таки шелъ, и съ каждымъ его шагомъ увеличивались и ярость, и страхъ его. Улицы пустѣли при его приближеніи, и убѣгавшій отъ него потокъ людей отпрядывалъ на вершины стѣнъ. Онъ только и видѣлъ вокругъ себя, что широко раскрытые, пожиравшіе его глаза, оскаленные зубы, простертые кулаки, а проклятія Саламбо гремѣли и множились.
Вдругъ просвистѣла длинная стрѣла, потомъ другая, а за тѣмъ зашипѣли каменья. Но какъ стрѣлки боялись задѣть заимфъ, то удары ихъ были дурно направлены и пролетали надъ головою Мато. Онъ образовалъ изъ плаща родъ щита и закрывался имъ то справа, то слѣва, то простиралъ его передъ собою. И они не могли ничего придумать противъ него. А онъ шелъ все скорѣе и скорѣе и выбиралъ открытыя улицы. Его путь преграждали веревками, телегами, засадами; при каждомъ поворотѣ ему приходилось возвращаться назадъ. Наконецъ онъ вышелъ на ту самую площадь Камона, на которой погибли балеарцы. Тутъ онъ остановился и поблѣднѣлъ, какъ человѣкъ, готовящійся къ смерти. Казалось, пришелъ его послѣдній часъ. Толпа рукоплескала.
Онъ бросился къ большой запертой двери, высокой, дубовой, усѣянной желѣзными шипами и покрытой мѣдною обшивкою. Народъ прыгалъ въ радости, видя тщетную ярость чужестранца. Снявъ одну изъ своихъ сандалій и плюнувъ вверхъ, Мато сталъ бить ею по неподвижной плоскости воротъ. Весь городъ заревѣлъ. Всѣ забыли даже о покрывалѣ; всѣ готовы были раздавить Мато. Его огромные глаза блуждали по толпѣ; виски сильно бились; онъ былъ въ какомъ-то одурѣніи; онъ чувствовалъ такую же тяжесть, какую чувствуетъ человѣкъ, отягощенный виномъ. Вдругъ онъ замѣтилъ длинную цѣпь, которою отмыкали заемку воротъ. Онъ однимъ прыжкомъ очутился подлѣ нея и, крѣпко дергая руками и упираясь ногами въ стѣну, едва успѣлъ пріотворить громадныя ворота.
Очутившись внѣ стѣнъ, онъ поднялъ заимфъ такъ высоко надъ головою, какъ только могъ, и ткань, поддерживаемая морскимъ вѣтромъ въ воздухѣ, блистала на солнцѣ своими цвѣтами, каменьями и изображеніями боговъ.
Неся ее такимъ образомъ, Мато прошелъ къ лагерю чрезъ всю равнину, а находившійся на стѣнахъ народъ видѣлъ, между тѣмъ, какъ удалялось счастіе Карѳагена...