Саламбо постоянно думала о Танитѣ. Она силилась понять ея догматъ и для того желала увидѣть изображеніе богини, запрятанное въ самомъ тайникѣ храма и украшенное великолѣпнымъ покрываломъ, съ которымъ связаны были судьбы Карѳагена: мысль о божествѣ не отдѣлялась ясно отъ мысли объ его изображеніи; и видѣть или имѣть послѣднее -- значило пріобрѣсти себѣ качества бояіества и даже нѣкоторымъ образомъ взять надъ нимъ верхъ.
Между тѣмъ Саламбо повернулась: она узнала шумъ золотыхъ колокольчиковъ, привязанныхъ къ подолу одежды Шахабарима. Онъ вошелъ вверхъ по лѣстницамъ и, скрестивъ руки, остановился на порогѣ терассы.
Его впалые глаза такъ же блестѣли, какъ лампада въ могильномъ склепѣ; его худощавое слабое тѣло пошатывалось въ длинной льняной одеждѣ, отягощенной побрякушками и изумрудовыми шарами.
Шахабаримъ имѣлъ продолговатый заостреный подбородокъ; его кожа была холодна на ощупь, а изборожденное глубокими морщинами желтое лицо выражало постоянное желаніе и вѣчную тоску.
Онъ былъ воспитателемъ Саламбо и великимъ жрецомъ Таниты.
-- Говори, чего тебѣ нужно, сказалъ онъ.
-- Я надѣялась! ты мнѣ столько разъ обѣщалъ... и она спуталась, смутилась; потомъ вдругъ заговорила: -- скажи! за что ты презираешь меня? Что забыла я изъ обрядовъ? Ты самъ говорилъ, господинъ, что никто лучше меня не разумѣетъ дѣла богини; а между тѣмъ есть вещи, которыя ты не хочешь сообщить мнѣ. Неправда ли, отецъ?
Шахабаримъ вспомнилъ о приказаніи Гамилькара и отвѣчалъ:
-- Ничего нѣтъ такого, чему бы я могъ тебя научить!
-- Духъ влечетъ меня къ любви, отвѣчала она:-- я служила всѣмъ богамъ, но всѣ они слишкомъ нечувствительны, слишкомъ далеко и высоко, понимаешь ли ты? ее же... я чувствую, что она связана съ моимъ существованіемъ: она наполняетъ мою душу, я трепещу отъ тѣхъ порывовъ, которые внутри меня: точно она рвется во мнѣ, желая выйти на свободу. Мнѣ кажется, я слышу ея голосъ, вижу ея образъ: внезапный свѣтъ освѣтитъ меня... и потомъ -- снова мракъ!