Саламбо вышла на терассу своего дворца; рабыня несла за нею желѣзный листъ съ горячими угольями.
Посреди терассы стояла маленькая, слоновой кости, постель, покрытая рысьимъ мѣхомъ. На ней лежали подушки, сдѣланныя изъ перьевъ попугая -- птицы, посвященной богамъ. По угламъ возвышались четыре длинныя курильницы, наполненныя нардомъ, ладономъ, корицею и миррою. Раба зажгла фиміамы. Саламбо смотрѣла на полярную звѣзду; потомъ медленно склонилась предъ четырьмя странами горизонта и стала на колѣни, на лазурный, усыпанный золотыми искрами, порошокъ, изображавшій звѣздное небо.
Она жалобнымъ голосомъ взывала къ божествамъ. "Привѣтъ тебѣ, во имя вѣчнаго молчанія и вѣчнаго плодородія, богиня всего влажнаго!" говорила она; потомъ, два или три раза покачнувшись всѣмъ тѣломъ, распростерлась но землѣ и, вытянувъ руки, приложила лицо къ лазурной пыли. Раба быстро подняла ее, въ знакъ того, что боги приняли ея молитву.
Раба эта была привезена въ Карѳагенъ еще дитятею. Она не покидала господъ и но своемъ освобожденіи, въ знакъ чего ея правое ухо пронзили широкимъ отверстіемъ. Разноцвѣтная полосатая юбка ея спускалась до пятъ; лицо ея было желто, какъ ея туника; длинныя серебряныя стрѣлки сверкали надъ ея головою, а въ ноздряхъ ея краснѣла коралловая запонка; стояла она совершенно выпрямившись и опустивъ вѣки.
Саламбо подошла къ краю терассы и нагнулась надъ спящимъ городомъ. Ея грудь всколыхнулась отъ глубокаго вздоха, покачнувшаго наброшенное на нее покрывало. Ея сандаліи усѣяны были изумрудами, а пряди ея наполняли пурпуровую сѣть, покрывавшую ея голову.
Поднявъ къ лунѣ взоръ, она шептала гимнъ:
"Вращайся съ легкостью, поддерживаемою неосязаемымъ эфиромъ! Глаза кошекъ и пятна пантеръ удлинняются или сокращаются по мѣрѣ того, какъ ты растешь или уменьшаешься! Жены призываютъ твое имя въ мукахъ родовъ! Ты вздуваешь раковины! Ты приводишь въ броженіе вино! Ты разлагаешь трупы! Ты образуешь жемчугъ на днѣ морей! Всѣ зародыши взываются къ жизни, богиня, твоею влагою! Когда являешься ты -- разливается покой по всей землѣ: цвѣты свертываются, волны стихаютъ, люди простираютъ къ тебѣ грудь свою, и весь свѣтъ -- съ океанами и горами, смотрится въ тебя, какъ въ зеркало. Ты бѣла, кротка, лучезарна, чиста, ты -- помощница; ты -- очистительница, ты -- ясна!"
Мѣсяцъ въ это время выглядывалъ изъ-за горъ, но другую сторону залива.
"Но ты и ужасна", продолжала Саломбо: "ты порождаешь чудовища, страшные призраки, лживые сны; твои очи снѣдаютъ камни строеній, и обезьяны больны всякій разъ, когда ты возрождаешься. Отчего ты измѣняешь постоянно свой видъ? То ты -- какъ плывущая галера, то -- какъ пастырь посреди звѣздъ, стерегущій свое стадо.
"О, Танита! вѣдь ты любишь меня? Вѣдь я столько разъ созерцала тебя!... Но, нѣтъ: ты катишься въ лазури, а я, я остаюсь недвижная, на землѣ."