Огромный крестъ былъ поставленъ надъ воротами. Варвары кричали: "сюда! сюда!..." Но Ганнонъ завопилъ такъ громко, что заглушилъ всѣ ихъ голоса, и заклиналъ именемъ ихъ боговъ -- вести его къ Мато, потому что онъ имѣетъ сказать ему такую вещь, которая послужитъ къ ихъ спасенію.
Варвары остановились; нѣкоторые изъ нихъ говорили, что не дурно было позвать Мато. Пошли искать его. Ганнона положили на траву; и ему казалось, что казнь, которая ожидала его, уже началась. Наконецъ его подняли.
-- Говори!... сказалъ Мато.
Тогда Ганнонъ предложилъ предать Гамилькара, потомъ войти вмѣстѣ съ Мато въ Карѳагенъ и сдѣлаться обоимъ царями.
Мато удалился, давши знакъ варварамъ спѣшить дѣломъ. Онъ показалъ, что это была со стороны Ганнона только хитрость, чтобы выиграть время. Варваръ ошибался. Ганнонъ былъ въ той степени отчаянья, въ которой ничего не разбираютъ. И кромѣ того онъ до такой степени ненавидѣлъ Гамилькара, что былъ готовъ разсѣять его со всѣми его воинами.
Ганнона и старѣйшинъ положили у подножія тридцати крестовъ и уже продѣли веревки имъ подъ мышки. Старый суффетъ, видя, что смерть неминуема, началъ плакать. Съ него сорвали послѣдніе остатки одежды и обнажили все безобразіе его членовъ, покрытыхъ сплошными язвами. Ногти на его ногахъ скрывались подъ жиромъ, а въ пальцахъ рукъ висѣли будто какія-то зеленоватыя лохмотья. Слезы струились крупными каплями по его изрытымъ щекамъ и придавали лицу его страшный и печальный видъ. Повязка его головы, полуразвязавшись, болталась въ пыли вмѣстѣ съ его сѣдыми волосами.
Такъ-какъ у варваровъ не было такихъ крѣпкихъ веревокъ, которыми бы можно было подтянуть его кверху, то его пригвоздили къ кресту но пуническому способу, то-есть прежде, чѣмъ крестъ былъ поставленъ. Гордость его перешла въ отчаянье и онъ началъ осыпать варваровъ бранью, бѣсился до пѣны у рта, бился, какъ морское чудовище, которое убивали на берегу, и предрекалъ варварамъ, что они кончатъ жизнь еще страшнѣе, и что онъ будетъ отмщенъ. Наконецъ онъ былъ уже на крестѣ. Съ другой стороны города, откуда теперь возносилось языками пламя въ столбахъ дыма, умирали послы наемниковъ. Нѣкоторые изъ нихъ, бывшіе безъ чувствъ, пришли потомъ въ себя подъ вліяніемъ прохладнаго вѣтерка. Головы ихъ свѣшивались на груди; тѣла ихъ нѣсколько спустились, несмотря на то, что руки ихъ были прибытія гвоздями высоко надъ головою. Кровь медленно капала тяжелыми каплями съ ихъ рукъ и ногъ, будто падали съ дерева созрѣвшіе плоды, и Карѳагенъ, и заливъ, и горы, и долины -- все кружилось колесомъ въ ихъ глазахъ. Тучи ныли, подымаясь норою, столбами кружились надъ ними. Нестерпимая жажда сожигала ихъ, языки ихъ прилипали къ гортани, и холодный потъ лилъ по лицамъ. Они видѣли, какъ вдали, въ безконечномъ лабиринтѣ улицъ, двигались воины, сверкали мечи. Шумъ битвы глухо доносился до нихъ, какъ доносится ропотъ волнъ до ушей утопающихъ, которые спасаются на мачтахъ корабля. Италійскіе вожди, болѣе крѣпкаго сложенія, чѣмъ всѣ другіе, еще кричали. Лакедемоняне молчали, закрывши глаза. Зарксасъ, такой могучій когда-то, согнулся, какъ сломанный тростникъ. Возлѣ него висѣлъ эоіопъ, откинувъ назадъ къ ручкѣ креста, свою голову. Автаритъ былъ неподвиженъ; онъ только вращалъ глазами. Длинные волосы его, впутавшись въ трещину деревьевъ, дыбомъ торчали на его головѣ; хрипѣнье, которое онъ испускалъ, выражало болѣе гнѣвъ, чѣмъ страданіе. Что касается Спендія, то имъ овладѣла странная храбрость; онъ презиралъ жизнь и ожидалъ смерти спокойно, какъ надежнаго и вѣчнаго избавленія.
Но вдругъ среди этой агоніи распятые начали вздрагивать отъ прикосновенія чьихъ то крыльевъ, широко развѣвавшихся въ воздухѣ и задѣвшихъ ихъ по лицамъ. Громкое карканье раздалось вокругъ, и такъ-какъ крестъ Спендія былъ выше, то первый воронъ опустился на него. Тогда Снепдій обратился лицомъ къ Автариту и сказалъ ему медленно, съ неопредѣленной улыбкой:
-- Помнишь львовъ на дорогѣ въ Сикку?
-- Это были наши братья, отвѣчалъ галлъ, и испустилъ духъ.