Мѣдныя руки двигались чаще и чаще. Онѣ уже не останавливались, и жрецы едва успѣвали произнести обычныя заклинанія и молитвы, каждый разъ, какъ въ эти руки клали ребёнка.
Жертвы исчезали, едва касались края отверстія, будто капли воды, брошенныя на раскаленное желѣзо, и бѣлый паръ подымался среди алаго блеска пламени. Между тѣмъ алчность бога не насыщалась. Онъ требовалъ новой пищи. Чтобы снабдить его въ большемъ количествѣ, къ его рукамъ привязывали на толстой цѣпи по нѣскольку дѣтей. Набожные люди старались сосчитать -- соотвѣтствовало ли число жертвъ числу дней солнечнаго года. Но постоянно клали новыя и новыя жертвы, и не было возможности сосчитать ихъ въ безпрерывныхъ движеніяхъ страшныхъ рукъ истукана. Безконечно долго, до вечера продолжалось это жертвоприношеніе. Мало-по-малу внутреннія перегородки истукана приняли цвѣтъ болѣе темный. Тогда стало замѣтно горѣвшее мясо. Нѣкоторымъ казалось даже, что они различаютъ волоса, члены и даже цѣлыя тѣла. День угасалъ. Облака дыму клубились надъ Вааломъ. Костеря, теперь уже безъ огня, возвышался пирамидою углей до колѣнъ истукана. Красный, будто гигантъ, облитый кровью, съ головою, безпрестанно опрокидывающеюся, Ваалъ, казалось, шатался подъ тяжестью своего опьяненія.
Но мѣрѣ того, какъ жрецы спѣшили дѣломъ, ярость народа усиливалась. Между тѣмъ, число жертвъ значительно уменьшилось. Одни кричали, что слѣдуетъ пощадить остальныхъ; другіе же требовали новыхъ жертвъ. Казалось, самый міръ колебался отъ страшныхъ криковъ народа, бѣсновавшагося въ мистическомъ изступленіи. Фанатики тащили за ограду своихъ дѣтей, которые цѣплялись за нихъ, и они били малютокъ, чтобы скорѣе передать въ руки жрецовъ. Музыканты, изнемогая отъ усталости, смолкали повременамъ, и тогда слышны были крики матерей и трескъ жира, капавшаго на уголья. Упоенные священными питіями ползали на четверинкахъ вокругъ истукана и ревѣли, какъ тигры; вѣщуны дѣлали предсказанія; посвященные пѣли своими проколотыми устами; сломали рѣшотку ограды. Каждый желалъ принести свою дань въ общую жертву; отцы, давно уже похоронившіе своихъ дѣтей, бросали въ огонь ихъ изображенія, игрушки или кости. Кидались другъ на друга съ ножами; душили другъ друга. Прислужники мѣдными вѣялками развѣвали но воздуху пепелъ, падавшій у подножія истукана, для того, чтобы по всему городу распространилась благодать жертвоприношенія и достигла небесныхъ предѣловъ.
Этотъ страшный шумъ и зарево привлекли варваровъ къ подножію стѣнъ. Цѣпляясь, чтобы лучше видѣть, за обломки гелеполы, они, объятые ужасомъ, смотрѣли на это зрѣлище.
XIV.
Ущелье сѣкиры.
Еще не успѣли карѳагеняне разойтись по домамъ, какъ появились на небѣ густыя тучи. Тѣ, которые подымали голову къ истукану, чувствовали на своихъ лицахъ тяжелыя капли. Пошелъ дождь.
Онъ шелъ всю ночь. Громъ грохоталъ. То былъ голосъ Молоха; Молохъ побѣдилъ Таниту, и вотъ теперь, оплодотворенная, она, съ высоты небесъ, открыла свою обильную утробу. Иногда, при блескѣ молніи видѣли богиню, почіющую на облакахъ. Густой мракъ скрывалъ ее потомъ; казалось, она не отдохнула еще отъ утомленія и снова клонилась ко сну. Карѳагеняне, думая, что луна производитъ дождь, кричали, желая своими воплями помочь страданіямъ.
Дождь лилъ, наводняя терассы, образуя озера на дворахъ, каскады по лѣстницамъ и водовороты по угламъ улицъ. Онъ лилъ и тяжелыми тепловатыми каплями, и частыми струями. Съ угловъ домовъ низвергались пѣнистые водопады; стѣны, словно бѣлыми скатертями, были покрыты массами ниспадающей воды, а крыши храмовъ, обмытыя дождемъ, сіяли при блескѣ молній. Съ высоты Акрополя стремительно полились потоки по каменнымъ плитамъ улицъ, подмывавшіе стѣны, увлекая за собою бревна, куски гипса и мебель. Воду собирали въ амфоры, чаши и холсты. Такъ-какъ факелы гасли на дождѣ, то брали головни съ костра Ваала. Многіе опрокидывали головы и пили воду, которая падала прямо имъ въ ротъ. Другіе ложились на краю пѣнистыхъ лужъ и, опустя въ нихъ руки по самыя плечи, напивались воды до такой степени, что она извергалась у нихъ назадъ, какъ у буйволовъ. Свѣжесть распространилась въ воздухѣ, люди расправляли свои члены, вдыхая влажный воздухъ, и надежда воскресла въ сладости этого упоенія. Всѣ бѣдствія были забыты. Карѳагенъ еще разъ возродился.
Тогда явилась потребность излить на другихъ тотъ избытокъ ярости, который осажденные не могли уже обращать противъ самихъ себя. Подобная жертва не была безполезна: несмотря на то, что люди не чувствовали никакихъ угрызеній, они все еще были въ состояніи того бѣшенства, которое происходитъ обыкновенно отъ сознанія неискупимыхъ преступленій.