Мѣдная статуя Молоха двигалась къ площади Камона. Богатые стекались изъ Мегары съ жезлами въ рукахъ, оканчивающихся изумрудными яблоками; старшины въ діадемахъ собирались на главной улицѣ; капиталисты, правители провинціи, купцы, солдаты, матросы и многочисленная свита, употреблявшаяся для похоронныхъ шествій, съ знаками власти или ремесла -- всѣ сходились къ ковчежцамъ, которые двигались изъ Акрополя, окруженные множествомъ жрецовъ.
Въ знакъ предпочтенія Молоху, жрецы его были украшены самыми блестящими драгоцѣнностями. Алмазы осыпали ихъ черныя одежды. Но широкіе перстни спадали съ ихъ исхудалыхъ рукъ, и трудно было представить себѣ что нибудь печальнѣе этой безмолвной толпы; огромныя серьги бились о ихъ блѣдныя щоки, а золотыя тіары сжимали ихъ лбы, сморщенные подъ гнетомъ мрачнаго отчаянья. Наконецъ, Ваалъ былъ поставленъ на срединѣ площади. Жрецы огородили отъ толпы рѣшотками мѣсто и встали вокругъ истукана. Жрецы Намона, въ шерстяныхъ одеждахъ, выстроились въ рядъ передъ своимъ храмомъ подъ колоннами портика; жрецы Эшмуна, въ льняныхъ плащахъ съ ожерельями изъ кукуфа на головахъ и въ остроконечныхъ тіарахъ, расположились на акропольскихъ улицахъ. Жрецы Мелькарта, въ фіолетовыхъ туникахъ, заняли мѣсто на западѣ, а жрецы абаддировъ, въ узкихъ одеждахъ изъ фригійскихъ тканей -- на востокѣ; на южной же сторонѣ расположились татуированные гадатели и плакальщики въ плащахъ, покрытыхъ заплатами. Время отъ времени показывались вереницы людей совершенно нагихъ, которые держали другъ друга за плеча. Изъ ихъ гортани исходило хриплое, глухое пѣніе; неподвижные взоры ихъ сверкали, уставленные на Ваала, и они раскачивались изъ стороны въ сторону всѣ разомъ, въ мѣрныхъ движеніяхъ. Они были до такой степени разъярены, что для сохраненія порядка храмовые прислужники должны были ударами палокъ принудить ихъ лечь на животъ и положить головы на мѣдную рѣшотку.
Въ это самое время изъ глубины площади показался человѣкъ въ бѣлой одеждѣ. Медленно расталкивавъ онъ толпу, и въ немъ узнали жреца Таниты, первосвященника Шахабарима. Послышался всеобщій ропотъ, потому что, по общему сознанію, въ этотъ день мужеское начало имѣло исключительное господство; богиня же была до такой степени забыта, что даже не замѣчали отсутствія жрецовъ ея. Ропотъ этотъ еще болѣе увеличился, когда Шахабаримъ вошелъ за рѣшотку, отворивъ дверь, предназначенную для входа тѣхъ, которые приносили жертвы. Но мнѣнію жрецовъ Молоха, Шахабаримъ наносилъ этимъ великое оскорбленіе ихъ богу, и они старались удалить его, дѣлая знаки руками. Вкусившіе отъ жертвенныхъ мясъ, облеченные въ пурпуръ, какъ цари, съ тронными вѣнцами на головахъ, они оплевывали этого бѣднаго евнуха, изнеможеннаго отъ умерщвленія плоти, и черныя бороды ихъ, блестя на солнцѣ, тряслись въ порывахъ гнѣва.
Шахабаримъ, не отвѣчая имъ ни слова, продолжалъ идти далѣе. Пройдя ограду, на колѣняхъ подползъ онъ къ колоссу и, распростерши руки, дотронулся до него съ двухъ сторонъ, что было знакомъ торжественнаго поклоненія. Довольно уже мучила его Танита и въ отчаяньи, а можетъ быть, не зная другаго бога, который бы вполнѣ удовлетворилъ его, онъ преклонился передъ Молохомъ. Толпа, въ ужасѣ отъ этого отступничества, испустила громкій вопль. Чувствовали, что рушилась послѣдняя связь, привязывавшая людей къ милосердному божеству. Но Шахабаримъ, будучи евнухомъ, не могъ участвовать въ поклоненіи Молоху. Люди въ красныхъ мантіяхъ вывели его за ограду. Онъ прошелъ поочередно вокругъ всѣхъ группъ жрецовъ, и потомъ жрецъ, лишенный божества, скрылся въ толпѣ, разбѣгавшейся при его приближеніи.
Между тѣмъ въ ногахъ колосса пылалъ костеръ изъ алое, кедровъ и лавровъ. Концы длинныхъ крыльевъ Ваала обвивались пламенемъ, а но тѣлу его, словно капли пота, текли благовонныя масла, которыми онъ былъ умащенъ. Вокругъ подножія его стояли дѣти, облеченныя въ черныя покрывала, и его безконечно длинныя руки спускались почти до нихъ, какъ будто хотѣли схватить ихъ и унести на небо.
Богатые, старшины, женщины и вся толпа тѣснились сзади жрецовъ и на терассахъ домовъ. Ковчежцы были поставлены на землю; кадильный дымъ возносился прямо съ небу, точно будто колоссальныя деревья распростирали но небесной лазури свои голубыя вѣтви. Многіе падали въ обморокъ. Другіе стояли неподвижные, словно окаменѣлые. Невыносимая тоска давила всѣхъ и каждаго. Послѣдніе вопли стихли одинъ за другимъ, и народъ безмолвствовалъ, задыхаясь въ ужасѣ ожиданія. Наконецъ, первосвященникъ Молоха, пропуская лѣвую руку подъ покровы дѣтей, вырвалъ у каждаго изъ нихъ по пряди волосъ спереди и бросилъ въ огонь. Тогда люди въ красныхъ плащахъ запѣли священный гимнъ: "Слава тебѣ, солнце, царь обоихъ поясовъ, творецъ, который самъ себя производитъ, отецъ и мать, отецъ и сынъ, богъ и богиня, богиня и богъ!" И голоса ихъ исчезли въ звукѣ инструментовъ, которые, чтобы заглушить крики жертвъ, разомъ грянули, заскрипѣли, загудѣли и загремѣли. Трубы, надуваемыя огромными мѣхами, издавали рѣзкіе звуки; тамбурины бистро и глухо стучали, сальсамы хлопали, будто крылья кузнечика.
Прислужники длиннымъ крючкомъ растворили семь отдѣленій, устроенныхъ этажами въ истуканѣ Ваала. Въ верхнее отдѣленіе насыпали муки, во второе впустили двѣ горлицы, въ третье -- обезьяну, въ четвертое -- окна, въ пятое -- овцу; и такъ-какъ не было быка для шестаго отдѣленія, то туда бросили дубленую кожу, взятую изъ святилища. Седьмое отдѣленіе зіяло своей пустотой. Но прежде чѣмъ начать жертвоприношеніе, надо было испытать руки бога. Изъ ихъ пальцевъ проходили вверхъ черезъ плечи тоненькія цѣпочки и опускались сзади. Прислужники потянули за эти цѣпочки, руки поднялись и сложились на животѣ, сдѣлавши нѣсколько легкихъ подергиваній. Тогда смолкли инструменты. Раздавалось только клокотаніе огня. Жрецы Молоха расхаживали но широкому подножію идола, всматриваясь въ народъ.
Нужно было, чтобы кто нибудь добровольно вызвался принести себя ві) жертву и тѣмъ бы подалъ примѣръ другимъ жертвамъ. Но никто не являлся, и семь проходовъ, ведущихъ отъ ограды къ колоссу, оставались пусты. Жрецы, чтобы возбудить народъ, извлекли изъ своихъ поясовъ иглы и начали ими колоть себѣ лицо. Тогда въ ограду вошли посвященные, которые до того времени лежали, распростершись на землѣ, внѣ ограды. Имъ бросили пучокъ острыхъ желѣзныхъ прутьевъ для того, чтобы каждый избралъ себѣ муку. Одни проткнули себѣ животъ, другіе просадили прутья сквозь щоки; на головы надѣли они себѣ терновые вѣнки, потомъ бросились впередъ и, расположившись вокругъ истукана, составили второй внѣшній рядъ послѣ дѣтей. Кругъ ихъ то сжимался, то расширялся; то подбѣгали они къ колоссу, то отбѣгали назадъ къ самой рѣшоткѣ и этими движеніями, соединенными съ криками и съ потоками крови, привлекали къ себѣ толпу.
Мало-по-малу аллеи начали наполняться людьми. Они бросали въ огонь жемчугъ, золотые сосуды, кубки, подсвѣчники и разныя другія драгоцѣнности. Наконецъ, вошелъ человѣкъ, шатаясь, блѣдный съ волосами, вставшими дыбомъ отъ ужаса, и кинулъ въ огонь ребёнка. Вслѣдъ за тѣмъ въ рукахъ колосса показалась маленькая черная масса и опустилась въ мрачное отверстіе. Жрецы пали ницъ передъ подножіемъ истукана, и новый гимнъ загремѣлъ, славя радость смерти и возрожденія въ вѣчности. Медленно поднимались дѣти, и такъ-какъ клубящійся дымъ высоко возносился къ небу, то казалось, будто они исчезали въ облакахъ. Ни одинъ изъ нихъ не шорохнулся. Они были связаны по рукамъ и ногамъ. Черное покрывало мѣшало имъ видѣть что нибудь или быть узнаваемыми.
Гамилькаръ въ красномъ плащѣ, какъ всѣ жрецы Молоха, стоялъ возлѣ Ваала, противъ большаго пальца правой ноги истукана. Когда четырнадцатый ребёнокъ исчезъ въ дыму, всѣ видѣли какъ у суффета вырвалось невольное движеніе ужаса. Но онъ сейчасъ же принялъ свое прежнее положеніе и, сложа руки на груди, опустилъ глаза въ землю. Съ другой стороны статуи стоялъ, такъ же неподвижно, какъ Гамилькаръ, первосвященникъ. Опустивъ голову, увѣнчанную сирійскою митрою, онъ смотрѣлъ на прикрѣпленную къ его груди мѣдную дощечку, покрытую вѣщими камнями, въ которой отражалось пламя радужными огнями. Онъ былъ блѣденъ и взволнованъ. Гамилькаръ склонялъ свое чело; и оба они стояли такъ близко къ костру, что плащи ихъ, развѣваясь, задѣвали иногда за него.