Нарр'Авасъ, повидимому, искалъ сближенія съ Мато, посылалъ ему жирныхъ козъ, золотого песку, страусовыхъ перьевъ; и ливіецъ изумлялся такимъ ласкамъ, и не зналъ -- отвѣчать ли ему на нихъ? но Спендій успокоивалъ его.
Однажды утромъ, когда они всѣ трое отправлялись на охоту, Нарр'Авасъ запряталъ себѣ за рукавъ кинжалъ. Спендій все время слѣдовалъ за нимъ, и они возвратились домой безъ всякихъ приключеній. Въ другой разъ Нарр'Авасъ завлекъ ихъ очень далеко, къ границѣ своихъ владѣній; и когда они очутились въ узкомъ проходѣ, съ улыбкой объявилъ имъ, что сбился съ дороги: Спендій съумѣлъ найти ее. Задумчивый Мато особенно часто отправлялся бродить спозаранку по окрестности и лежалъ безъ движенія на пескѣ.
Онъ пересовѣтовался со всѣми окрестными колдунами, перепробовалъ всѣ заклинанія и амулеты: глоталъ леденящій сердце ядъ ехидны, зарылъ при входѣ въ свою палатку дощечку съ какимъ-то именемъ... Спендій слышалъ, какъ онъ стонать, какъ онъ разговаривалъ самъ съ собой.
Въ одну ночь рабъ вошелъ къ Мато; тотъ лежалъ ничкомъ на львиной кожѣ, закрывъ лицо руками.
-- Ты страдаешь? сказать рабъ.-- Скажи, чего тебѣ нужно, господинъ, а господинъ?
Мато обратилъ къ нему большіе, мутные глаза и сказать:
-- На мнѣ -- кара боговъ! Меня преслѣдуетъ дочь Гамилькара, я боюсь ее, я все уже переиспыталъ... Не знаешь ли ты такихъ боговъ, которые сильнѣе... или же какого либо неотрицаемаго заклинанія?
-- Къ чему это? говорилъ Спендій.
-- Чтобъ избавиться отъ нее! восклицалъ Мато, ударяя себя въ голову кулакомъ, потомъ продолжалъ: -- она приковала меня къ себѣ невидимою цѣпью. Иду я -- и она со мной; останавливаюсь я -- и она тоже! Ея взоры жгутъ меня, я слышу ея голосъ! Она меня окружаетъ, она -- во мнѣ самомъ... Мнѣ кажется -- она сдѣлалась моей душою... а между тѣмъ насъ какъ бы раздѣляютъ волны цѣлаго незамѣтнаго океана... Отъ красы ея вкругъ нея -- облако; мнѣ часто кажется, что я ее не видалъ, что все то было -- сонъ.
Глядя на Мато, Спендій вспомнилъ, какъ проводилъ когда-то но городамъ толпу женщинъ, какъ юноши обступали его, несли ему золотыя чаши и молили его... Ему стало жаль Мато, и онъ сказалъ: