Гамилькаръ стоялъ въ это время на крышѣ Мелькартова храма. Онъ разсчиталъ, что гелепола приближается прямо по направленію къ нему, и что она остановится у той стороны укрѣпленій, которая была самая неприступная и потому не охранялась стражею. Невольники его давно уже работали, нося воду въ мѣхахъ по круглой дорогѣ, гдѣ они построили изъ двухъ глиняныхъ перегородокъ родъ бассейна. Вода незамѣтно текла на террасу, и странно, Гамилькаръ, казалось, нисколько объ этомъ не безпокоился. Когда гелепола находилась уже шагахъ въ тридцати, онъ велѣлъ по улицамъ между домовъ отъ колодцевъ до укрѣпленій положить доски; люди проходили по нимъ, передавали изъ рукъ въ руки воду въ шлемахъ и амфорахъ и наконецъ выливали ее въ бассейнъ. Карѳагеняне негодовали на эту трату воды. Между тѣмъ проломали стѣну тараномъ. Вода фонтаномъ брызнула изъ пролома. Тогда высокая мѣдная масса въ девять ярусовъ, заключавшая въ себѣ болѣе трехъ тысячъ воиновъ, начала слегка колебаться, какъ корабль.
Вода, заливая валъ, размыла дорогу; колеса гелеполы погрузились въ грязь. Спендій высунулъ голову изъ мѣдныхъ обшивокъ перваго яруса и, надувшись изо всѣхъ силъ, громко затрубилъ въ мѣдную трубу. Огромная машина подвинулась еще шаговъ на десять впередъ, словно въ какомъ-то судорожномъ движеніи. Между тѣмъ почва все болѣе и болѣе размягчалась; колеса увязли по самую ось, и гелепола остановилась, сильно покривившись на одинъ бокъ. Катапульта покатилась къ краю платформы и, увлеченная тяжестью рычага, упала, проломивши подъ собою нижніе ярусы. Воины, стоявшіе въ отверстіяхъ, обрушились внизъ; другіе же, цѣпляясь за концы длинныхъ перекладинъ, увеличили своею тяжестію наклоненіе гелеполы, и наконецъ она съ трескомъ разсыпалась на свои составныя части.
Варвары бросились на помощь погибавшимъ и столпились тѣсною толпою. Карѳагеняне сдѣлали вылазку и, напавши на нихъ съ тылу, начали ихъ рубить безнаказанно. Тогда прикатили колесницы, снабженныя косами, и начали разъѣзжать среди осажденныхъ. Карѳагеняне возвратились за стѣны. Между тѣмъ настала ночь; мало по малу варвары удалились. Только вдали, что-то черное копошилось по долинѣ между голубымъ заливомъ и лагуною, бѣлою, какъ снѣгъ. Озеро, разведенное кровью, казалось издали огромною пурпуровою лужею.
Валъ былъ до такой степени покрытъ трупами, что, казалось, онъ былъ воздвигнутъ изъ человѣческихъ тѣлъ. Въ серединѣ стояла покрытая щитами гелепола. Время отъ времени отъ нея отваливались огромные отломки, словно камни осыпающейся пирамиды. На стѣнахъ были видны борозды, проведенныя потоками раскаленнаго свинцу. Тамъ и сямъ горѣли развалины деревянныхъ башенъ, и дома, рисуясь неопредѣленными массами, казались ступенями разрушеннаго амфитеатра. Дымъ клубился густыми облаками и миріады искръ исчезали въ черной мглѣ. Между тѣмъ карѳагеняне, томимые жаждою, бросились къ колодцамъ и сломали двери, но на днѣ колодцевъ нашли однѣ грязныя лужицы.
Что оставалось дѣлать? Тамъ, за стѣнами, угрожали несмѣтныя толпы варваровъ, которые готовились по всей вѣроятности возобновить битву, какъ только оправятся отъ утомленія.
Народъ всю ночь толпился по улицамъ, разсуждая о своемъ положеніи. Одни совѣтовали выслать изъ города женщинъ, больныхъ и стариковъ; другіе предлагали оставить городъ и основать гдѣ нибудь далеко колонію. Но на такое переселеніе недоставало судовъ. Взошло солнце, и все еще ничего не рѣшили.
Въ этотъ день не было, битвы. Всѣ были утомлены до послѣдней крайности. Спящіе люди имѣли видъ труповъ. Тогда карѳагеняне, размышляя о причинахъ своего бѣдствія, вспомнили, что они не отправили годовой жертвы сирійскому Мелькарту. Неописанный ужасъ объялъ ихъ. Безъ всякаго сомнѣнія, это боги, разгнѣванные на республику, наслали на нихъ свою кару.
На боговъ смотрѣли карѳагеняне, какъ на грозныхъ владыкъ, которыхъ смягчить можно было только мольбами и которыхъ подкупали дарами. Все было ничто передъ Молохомъ-пожирателемъ. Ему принадлежала жизнь и плоть людей; и чтобы сохранить эту жизнь и умилостивить гнѣвъ Молоха, карѳагеняне приносили ему человѣческія жертвы. Съ этою цѣлью, льняными фитилями жгли у дѣтей лобъ или затылокъ. Этотъ обрядъ умилостивленія доставлялъ жрецамъ много денегъ, потому что, смотря но платѣ, они могли совершить его съ большею или меньшею болью.
Но въ настоящемъ случаѣ дѣло шло о спасеніи республики; оно могло быть куплено не иначе, какъ чьею нибудь смертью. Цѣна умилостивительной жертвы всегда соотвѣтствовала своей настоятельности. Но для бога не существовало большаго или малаго бѣдствія: онъ по произволу изливалъ ихъ на Карѳагенъ въ своемъ гнѣвѣ. Нужно было дать этому гнѣву полное удовлетвореніе. Примѣры показывали, что подобныя средства отвращали бичъ бога. Кромѣ того полагали, что жертва всесожженія должна очистить Карѳагенъ. Ненависть черни была польщена тѣмъ, что выборъ долженъ былъ пасть исключительно на знатныя фамиліи.
Старишпы собрались. Долго длилось засѣданіе. Явился Ганнонъ. Будучи не въ состояніи сидѣть, онъ легъ у дверей, скрывшись на половину въ складкахъ высокой занавѣси, и когда первосвященникъ Молоха спросилъ у старшинъ, согласятся ли они пожертвовать своими дѣтьми, голосъ Ганнона прозвучалъ изъ мрака, будто глаголъ духа изъ глубины пещеры: "Я жалѣю, что я не могу пожертвовать собственною своею кровью!" И Ганнонъ смотрѣлъ на другой конецъ залы прямо въ лицо Гамилькару. Суффетъ былъ такъ смущенъ этимъ взглядомъ, что опустилъ глаза. Всѣ по очереди изъявили свое согласіе легкимъ наклоненіемъ головы; по обычаю же слѣдовало отвѣчать первосвященнику: "да будетъ такъ!" Тогда старшины въ обычныхъ выраженіяхъ постановили жертвоприношеніе: есть вещи, которыя выговорить гораздо труднѣе, чѣмъ исполнить.