На перекресткахъ появились люди, облеченные въ вретище, въ знакъ скорби. Они кричали противъ старшинъ и Гамилькара, предрекали народу конечную гибель и возбуждали ко всеобщему разрушенію и безначалію. Самые опасные изъ нихъ были тѣ, которые опивались бѣленою. Въ своемъ опьяненіи они воображали себя дикими звѣрями, бросались на прохожихъ и раздирали ихъ. Толпы окружали ихъ. Забыли о защитѣ города. Суффетъ, платя нѣкоторымъ изъ нихъ деньги, думалъ этимъ поддержать свой образъ дѣйствій. Желая удержать въ городѣ духъ боговъ, на кумиры ихъ наложили цѣпи. Боговъ Натековъ облекли въ черныя покрывала, власяницею покрыли жертвенники. Чтобы возбудить гордость Вааловъ, имъ напѣвали въ уши: "Неужели ты попустишь побѣдить себя? Неужели другіе могущественнѣе тебя? Прояви себя, помоги намъ, чтобы народы не сказали: что же послѣ того ихъ боги?"
Между жрецами царствовало постоянное уныніе. Въ особенномъ ужасѣ были жрецы Таниты. Возвращеніе заимфа не имѣло на нихъ никакого вліянія. Они заперлись въ третьей оградѣ храма, непроницаемой, какъ крѣпость. Только одинъ изъ нихъ осмѣливался выходить -- великій жрецъ Шахабаримъ.
Онъ являлся къ Саламбо и стоялъ передъ ней безмолвный, вперивши въ нее неподвижные взоры, или изливалъ предъ ней градъ такихъ жестокихъ упрековъ, какихъ онъ никогда еще не произносилъ.
По непостижимому противорѣчію онъ не прощалъ молодой дѣвѣ, что она поступила согласно его приказанію. Шахабаримъ угадалъ все, и бѣшенство при этой догадкѣ увеличивало досаду, возбуждаемую въ немъ чувствомъ безсилія. Онъ обвинялъ Саламбо въ томъ, что она была виновницею войны. По его словамъ, Мато осаждалъ Карѳагенъ, чтобы снова взять заимфъ, и старикъ осыпалъ насмѣшками и проклятіями этого варвара, который покушался владѣть святыней. Но, собственно говоря, не то хотѣлось сказать жрецу.
Саламбо уже не чувствовала передъ нимъ ни малѣйшаго страха. Тоска, снѣдавшая ее прежде, оставила ее. Странное спокойствіе овладѣло ею. Ея взоры уже не блуждали, а свѣтились влажнымъ блескомъ.
Между тѣмъ Пиѳонъ снова заболѣлъ, и такъ-какъ Саламбо, напротивъ того, казалось, поправлялась, то старая Таанахъ радовалась этому и была убѣждена, что болѣзнь ея госпожи перешла въ змѣя. Однажды утромъ Таанахъ увидѣла его въ странномъ состояніи: онъ лежалъ, скорчившись, сзади своего ложа изъ бычачьей шкуры. Онъ былъ холоднѣе мрамора. Голова его вся была покрыта червями. На крикъ Таанахъ пришла Саламбо. Она повернула его нѣсколько разъ концомъ своей сандаліи, и рабыня съ ужасомъ замѣтила его безчувственность.
Дочь Гамилькара прекратила свой строгій ноетъ. Она проводила дни, сидя на терассѣ, облокотись на перила и смотря вдаль. Верхи стѣнъ, окаймлявшихъ городъ, рисовались въ небѣ неправильными очертаніями, и копья стражей представлялись ей рядомъ колосьевъ ржи. Ей были видны вдали между башнями передвиженія варваровъ, а въ тѣ дни, когда осадныя дѣйствія пріостанавливались, она могла слѣдить за ихъ занятіями. Они исправляли свое оружіе, чесали волоса или мыли въ морѣ свои окровавленныя руки. Палатки были закрыты. Выоиный скотъ былъ на пастбищѣ; въ самой дали стояли полукругомъ колесницы и казались огромнымъ серебрянымъ серпомъ, брошеннымъ у подошвы горы. Слова Шахабарима приходили ей на память.
Она ждала своего жениха, Нарр'Аваса. Несмотря на всю ея ненависть, ей хотѣлось видѣть Мато. Изъ всѣхъ карѳагенянъ, можетъ быть, она одна только могла говорить съ нимъ безъ страха.
Гамилькаръ часто приходилъ въ ея комнату. Въ утомленіи опускался онъ на подушки и смотрѣлъ на нее съ нѣжностью; казалось, будто въ этомъ созерцаніи онъ забывалъ всю свою усталость. Онъ разспрашивалъ ее между прочимъ о путешествіи ея въ лагерь наемниковъ. Онъ даже спросилъ ее: "кто нибудь не побудилъ ли ее къ этому случайно?" -- и легкимъ движеніемъ головы она отвѣчала, что нѣтъ: такъ горда была она тѣмъ, что возвратила заимфъ. Подъ предлогомъ разспросовъ о военныхъ дѣлахъ, суффетъ въ своихъ разговорахъ постоянно упоминалъ о Мато. Онъ никакъ не могъ понять, что дѣлала она впродолженіе тѣхъ часовъ, которые провела въ шатрѣ. Въ самомъ дѣлѣ, Саламбо ничего не говорила о Гисконѣ; она вѣрила, что слова имѣютъ, вѣщую силу, и что повторенныя проклятія могутъ обратиться на того, кому они передаются; и она умолчала о своемъ покушеніи на убійство, боясь, чтобы ее не стали укорять за то, что она его не исполнила. Она говорила, что вождь наемниковъ казался разъяреннымъ, много кричалъ и потомъ уснулъ. Болѣе она ни о чемъ не разсказывала, можетъ быть, отъ стыда, а можетъ быть, потому, что въ своей невинности не приписывала никакого значенія поцалуямъ воина. Къ тому же въ ея отуманенной, смущенной грустію головкѣ все это представлялось какимъ-то тяжелымъ сномъ, и она не находила словъ, чтобы выразить, что съ ней было.
Однажды вечеромъ, когда они такимъ образомъ сидѣли вмѣстѣ, вдругъ вбѣжала перепуганная Таанахъ. На дворѣ дожидался какой-то старикъ съ ребёнкомъ и желалъ видѣть суффета. Гамилькаръ поблѣднѣлъ; потомъ быстро отвѣчалъ: