-- Пусть войдетъ!
Вошелъ Иддибалъ и не палъ ницъ. Онъ держалъ за руку мальчика, закутаннаго въ плащъ изъ козлиной шерсти. Откинувши капюшонъ, скрывавшій его лицо, Иддибалъ сказалъ:
-- Вотъ онъ, господинъ; возьми его.
Суффетъ и невольникъ отошли въ уголъ комнаты. Мальчикъ стоялъ по серединѣ ея. Болѣе пытливымъ, чѣмъ удивленнымъ взглядомъ онъ осматривалъ убранство комнаты, потолокъ, мебель, жемчужныя кольца, стягивавшія пурпуровыя занавѣси, и величественную красавицу, склонившуюся къ нему.
Ему было около десяти лѣтъ; онъ былъ не выше обыкновеннаго римскаго меча. Курчавые волосы оттѣняли покатый лобъ. Большіе зрачки, казалось, готовы были выскочить изъ глазъ. Ноздри его тонкаго носа широко раздувались; весь онъ былъ полонъ той неизъяснимой красоты, какою обладаютъ люди, обреченные на великія дѣла. Откинувши свой тяжелый плащъ, онъ остался въ одеждѣ изъ рысьей кожи, плотно обхватывавшей его станъ; маленькія ножки его, побѣлѣвшія отъ пыли, твердо стояли на каменныхъ плитахъ. Онъ предугадывалъ, повидимому, что дѣло шло о чемъ-то важномъ, потому что стоялъ неподвижно, заложивши руку за спину, опустя голову и держа палецъ на устахъ.
Наконецъ Гамилькаръ подозвалъ къ себѣ Саламбо и сказалъ ей тихимъ голосомъ:
-- Спрячь его у себя, слышишь? Чтобы никто даже изъ домашнихъ не зналъ о его существованіи.
Потомъ за дверьми онъ еще разъ спросилъ Иддибала -- увѣренъ ли онъ, что его никто не примѣтилъ?
-- Нѣтъ, отвѣчать невольникъ: -- улицы были пусты.
Когда война охватила всѣ области, Иддибатъ, опасаясь за сына своего господина, не зналъ, куда его спрятать. И вотъ онъ поплылъ вдоль берега на шлюпкѣ. Три дня лавировалъ онъ въ заливѣ, осматривая укрѣпленія. Наконецъ въ этотъ вечеръ, видя, что окрестности Камонова храма пусты, онъ поспѣшно проѣхалъ проходя, и высадился у арсенала.