На окраинѣ длиннаго поля сверкало, при закатѣ, Гиппо-Заритское озеро. Направо, изъ-за черты городской, стѣны выступали бѣлыя постройки. А тамъ неизмѣримой гладью разстилалось море. Варвары обращали въ ту сторону свои взоры, и вздыхали но отчизнѣ. Ниспадало облако сѣрой пыли.
Подулъ вечерній вѣтеръ; всѣ дыханія освѣжились. Но мѣрѣ того, какъ устанавливалась прохлада, ехидна оставляла холодѣвшихъ мертвецовъ и бѣжала въ теплый песокъ. На вершинахъ огромныхъ камней сидѣли истуканами вороны и терпѣливо уставили свои клювы въ направленіи къ боровшимся съ предсмертною мукой.
Наступила и ночь. Тихо-тихо явились тѣ желтыя, отвратительныя собаки, которыя обыкновенно сопутствуютъ войскамъ-истребителямъ. Сначала онѣ облизывали еще теплыя раны, а потомъ почали и самые трупы, начиная съ живота.
Бѣглецы показывались одинъ за однимъ, какъ тѣни. Удѣлѣвшія отъ страшной нумидійской рѣзни женщины, особенно ливіянки, робко приближались.
Нѣкоторые зажгли найденные ими обрывки веревокъ, другіе скрестили пики, клали на нихъ трупы, и прибирали.
Полураскрывъ ротъ, лежали они рядкомъ со своими копьями. Гдѣ же была куча, тамъ приходилось разрыть иногда ее всю, чтобы отъискать своего покойника. Медленно проносили факелы надъ помертвѣлыми лицами. Страшными оружіями сдѣланы были весьма сложныя раны. Зеленоватые обрывки свѣшивались надъ головами. Кто валялся изрубленный на куски, кого проломили до самаго мозга, а кто посинѣлъ отъ задушенія. Широкіе кровавые знаки остались отъ слоновыхъ клыковъ. Всѣ умерли въ одно время, но тѣмъ не менѣе смерть положила разные отпечатки. Уроженцы сѣвера обезобразились какой-то водянистою вздутостью; болѣе мускулистые африканцы, казалось, покрылись копотью и уже сохли. Наемниковъ можно было тотчасъ узнать по татуированнымъ знакамъ на ихъ рукахъ: то это были ястребы Антіоха, то головы павіана, означавшія, что покойный служилъ въ Египтѣ; то виднѣлись знаки греческихъ республикъ: цитадель, имя архонта... и часто руки пестрѣли отъ сложныхъ изображеній.
Для людей римскаго племени воздвигли огромные костры. Снартіаны набрасывали на своихъ убитыхъ красные плащи; аѳиняне своихъ усаживали лицомъ къ восходу; кантабры погребали подъ грудами кремней; назамоны связывали мертвецовъ ремнями, пригнувъ ноги къ туловищу; гараманты зарывали у морскаго прибрежья, чтобы волны безпрестанно орошали убіенныхъ. Латины сокрушались: они не могли собрать въ урны пепла сожженныхъ. Кочевники грустили по своимъ жгучимъ пескамъ, превращающимъ трупъ въ мумію, а кельты -- по тремъ грубымъ камнямъ, орошаемымъ дождливымъ небосклономъ на островахъ какого нибудь изъ заливовъ родины.
Подымались вопли, и за ними наступала глубокая тишина. Дѣлалось такъ, для того, чтобы воротить отлетѣвшія души. Вопли упорно, и чрезъ извѣстные промежутки, повторялись.
Передъ мертвыми оправдывались въ томъ, что не могутъ погребсти ихъ такъ, какъ должно: вѣдь, лишившись правильнаго погребенія, они должны были странствовать безчисленное число лѣтъ и претерпѣть цѣлые ряды превращеній, испытаній. Ихъ спрашивали также о ихъ желаніяхъ. Имъ говорили даже оскорбленія за то, что они допустили побѣдить себя.
Отъ свѣта огромныхъ костровъ безкровные, опрокинутые и разбросанные на оружіяхъ образы казались блѣдными. Слезы выгоняли слезы; рыданія дѣлались пронзительнѣе, благодарности и объятія -- бѣшенѣе и бѣшенѣе. Женщины распростирались надъ трупами -- уста въ уста, чело на челѣ. Приходилось бить ихъ, лишь бы отогнать. Онѣ чернили себѣ щоки, обрѣзали волосы, бросали кровь, выливали ее въ могильныя ямы и дѣлали себѣ надрѣзы, на подобіе ранъ. Раздавался рыкъ и бой въ кимвалы. Амулеты срывались; ихъ бросали и оплевывали. Умиравшіе катались въ кровяныхъ лужахъ въ изступленіи грызли обрубки своихъ членовъ. Вскорѣ не хватило дерева на костры; пламя погасло; всѣ мѣста были заняты. Обезсилѣвшіе отъ крику, едва державшіеся на ногахъ, всѣ заснули подлѣ усопшихъ братій. Кому хотѣлось жить, хотя и жить тяжко; кому хотѣлось никогда болѣе не проснуться!