-- Сынъ мой, -- отвѣчалъ мнѣ монахъ отеческимъ и вмѣстѣ печальнымъ тономъ: здѣсь -- не тѣ стары, которые умираютъ прежде другихъ; не по степенямъ возраста сходятъ здѣсь въ могилу. Впрочемъ, когда моя будетъ вырыта, то Богъ; можетъ быть, и позволитъ мнѣ сойти въ нее.
"Извините меня, отецъ мой, -- возразилъ я;-- хотя я человѣкъ не безъ вѣры, но, признаюсь, худо знакомъ съ священными правилами и обрядами, а потому очень могу ошибаться въ моихъ заключеніяхъ. Мнѣ кажется, отчужденіе отъ міра, которое предписывается вашимъ Орденомъ, не должно простираться до желанія пренебрегать жизнію".
-- Человѣкъ есть властелинъ своихъ дѣйствій, отвѣчалъ картезіанецъ, но не желаній.
"Ваше желаніе на счетъ самого себя слишкомъ мрачно, отецъ мой.
-- Оно мнѣ по-сердцу!
"Стало-быть, вы много страдали?
-- Я всегда страдаю.
Я думалъ, что только одно спокойствіе обитаетъ въ этомъ жилищѣ?
-- Угрызенія совѣсти всюду проникаютъ.
Я посмотрѣлъ на монаха съ большимъ вниманіемъ и узналъ въ немъ того самаго, котораго только-что видѣлъ въ церкви распростертаго на полу и рыдавшаго. Онъ также узналъ меня.