- Кум Демьян, поедем! опаски никакой нет; удастся - ладно, не удастся - письмо написать можно; поедем! выходи, становись в круг!..
Но кум Демьян, шумевший до сих пор столько же, сколько сам Филипп, был, повидимому, другого мнения. Он глухо пробормотал что-то, и с этой минуты никто уже не слыхал его голоса.
Филипп, у которого побелели губы, обратился еще к трем-четырем человекам, но так же безуспешно.
Толпою, где плечо одного чувствовало плечо другого, все надсаживали горло, выказывали смелость, решимость - и, казалось, готовы были города брать; но, странное дело? как только дело касалось каждой личности порознь, - едва требовалось проверить силу убеждений целого общества по силе убеждения каждого лица отдельно, - каждый, к кому ни обращались, напрямик отказывался действовать и даже назад пятился.
- Полно, Филипп! ничего из того не будет, - проговорил Гаврило, поглядывая на Филиппа, который, казалось, с трудом удерживал кипевшее в нем негодование.
- Известно, ничего не будет, когда сначала все заодно, а как пришло к делу - все врозь, - сказал Филипп. - Испугались, что ли?.. - примолвил он, мрачно озираясь вокруг.
- Что ты храбришься-то! ехал бы сам, коль охота есть! - иронически заметил Гаврило.
В толпе многие засмеялись. Это окончательно взорвало Филиппа.
- Что ж, и поеду, - сказал он, обмеривая глазами Гаврилу, - ты, может, ничего этого не сказал, как надобно, управителю… добре уж оченно страх взял!.. Потом приехал, рассказываешь! такое-то, мол, решение, - а тут тебе и поверили…
- Поверили! поверили! - перебил староста, передразнивая Филиппа, но вместе с тем из предосторожности отодвигаясь назад. - Поезжай сам, говорю, - авось сладишь…