- Слышал я это! - резко крикнул Ефим.
- Погоди, ребята! - заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку неторопливым движением. - Вот - женщина! - сказал он, указывая на мать. - Сын у нее, наверное, пропал теперь…
- Зачем ты это говоришь? - спросила мать, тоскливо и негромко.
- Надо! - ответил он угрюмо. - Надо, чтобы твои волосы не зря седели. Ну, что же, - убили ее этим? Ниловна, книжек принесла?
Мать взглянула на него и, помолчав, ответила:
- Принесла…
- Так! - сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. - Я это сразу понял, как увидал тебя, - зачем тебе идти сюда, коли не для этого? Видали? Сына выбили из ряда - мать на его место встала!
Он, зловеще грозя рукой, матерно выругался.
Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что лицо Михаила резко изменилось - похудело, борода стала неровной, под нею чувствовались кости скул. На синеватых белках глаз явились тонкие красные жилки, как будто он долго не спал, нос у него стал хрящеватее, хищно загнулся. Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной, рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во всей фигуре теперь было еще более мрачного, траурного. Сухой блеск воспаленных глаз освещал темное лицо огнем гнева. Софья, побледнев, молчала, не отрывая глаз от мужиков. Игнат покачивал головой, сощурив глаза, а Яков, снова стоя у шалаша, темными пальцами сердито отламывал кору жерди. Вдоль стола за спиной матери медленно шагал Ефим.
- Намедни, - продолжал Рыбин, - вызвал меня земский, - говорит мне: «Ты что, мерзавец, сказал священнику?» - «Почему я - мерзавец? Я зарабатываю хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал, - говорю, - вот!» Он заорал, ткнул мне в зубы… трое суток я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не я - другой, не тебе - детям твоим возместит обиду мою, - помни! Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло - не жди пощады, дьяволы наши! Вот.