Все замолчали, не двигаясь, как бы застыв в одной холодной мысли.
- Так! - продолжал Рыбин сурово и важно. - Я тоже думаю, что знал. Не смерив - он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали? Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а - пошел. Мать на дороге ему ляг - перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через тебя?
- Пошел бы! - вздрогнув, сказала мать и оглянулась, тяжело вздохнув. Софья молча погладила ее руку и, нахмурив брови, в упор посмотрела на Рыбина.
- Это - человек! - сказал он негромко и оглянул всех темными глазами. И снова шестеро людей молчали. Тонкие лучи солнца золотыми лентами висели в воздухе. Где-то убежденно каркала ворона. Мать осматривалась, расстроенная воспоминаниями о Первом мая, тоской о сыне, об Андрее. На маленькой, тесной поляне валялись бочки из-под дегтя, топырились выкорчеванные пни. Дубы и березы, густо теснясь вокруг поляны, незаметно надвигались на нее со всех сторон, и, связанные тишиной, неподвижные, они бросали на землю темные теплые тени.
Вдруг Яков отшатнулся от дерева, шагнул в сторону, остановился и, взмахнув головой, спросил сухо и громко:
- Это против таких нас с Ефимом поставят?
- А ты думаешь, против кого? - ответил Рыбин угрюмым вопросом. - Нас душат нашими же руками, в этом и фокус!
- Я все-таки пойду в солдаты! - негромко и упрямо заявил Ефим.
- Кто отговаривает? - воскликнул Игнат. - Иди! И, в упор глядя на Ефима, усмехаясь, сказал:
- Только когда в меня стрелять будешь, цель в голову… не калечь, а сразу убивай!