Он был весь налит кипящей злобой, и в голосе его вздрагивали звуки, пугавшие мать.
- А что я сказал попу? - продолжал он спокойнее. - После схода в селе сидит он с мужиками на улице и рассказывает им, что, дескать, люди - стадо, для них всегда пастуха надо, - так! А я пошутил: «Как назначат в лесу воеводой лису, пера будет много, а птицы - нет!» Он покосился на меня, заговорил насчет того, что, мол, терпеть надо народу и богу молиться, чтобы он силу дал для терпенья. А я сказал - что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, - не слышит! Вот. Он привязался ко мне - какими молитвами я молюсь? Я говорю - одной всю жизнь, как и весь народ: «Господи, научи таскать барам кирпичи, есть каменья, выплевывать поленья!» Он мне и договорить не дал. Вы - барыня? - вдруг оборвав рассказ, спросил Рыбин Софью.
- Почему я барыня? - быстро спросила она его, вздрогнув от неожиданности.
- Почему! - усмехнулся Рыбин. - Такая судьба, с тем родились! Вот. Думаете - ситцевым платочком дворянский грех можно скрыть от людей? Мы узнаем попа и в рогоже. Вы вот локоть в мокро на столе положили - вздрогнули, сморщились. И спина у вас прямая для рабочего человека…
Боясь, что он обидит Софью своим тяжелым голосом, усмешкой и словами, мать торопливо и строго заговорила:
- Она моя подруга, Михаиле Иваныч, она - хороший человек, - в этом деле седые волосы нажила. Ты - не очень… Рыбин тяжело вздохнул.
- Разве я говорю обидное?
Софья, взглянув на него, сухо спросила:
- Вы что-то хотели сказать мне?
- Я? Да! Вот тут недавно человек явился новый, двоюродный брат Якову, больной он, в чахотке. Позвать его - можно?