Поля, несмотря на время посѣвовъ и сельскихъ работъ, были совершенно пусты на всемъ своемъ пространствѣ. Кое-гдѣ были разбросаны снопы ржи; виднѣлся порыжѣлый, перезрѣвшій ячмень. На свѣтломъ горизонтѣ мѣстами чернѣли профили деревень.
Кое-гдѣ, у края дороги возвышался обломокъ стѣны или полуразрушенная хижина съ проломанною крышею, сквозь которую виднѣлись осколки посуды, обломки утвари и лохмотья одеждъ. Нерѣдко лохматое существо, съ грязнымъ лицомъ и блестящими глазами, выходило изъ этихъ развалинъ и при видѣ проѣзжихъ быстро исчезало въ хижину. Саламбо и ея путеводитель не останавливались.
Изрѣдка приходилось имъ переходить черезъ ручей, который протекалъ среди высокихъ травъ, и Саламбо срывала нѣсколько влажныхъ листьевъ, чтобы освѣжить себѣ руки. На краю лавроваго лѣса ея лошадь въ испугѣ попятилась передъ мужскимъ трупомъ, распростертымъ на землѣ.
Тогда рабъ помоги ей оправиться на подушкахъ. То былъ одинъ изъ служителей храма и исполнялъ для Шахабарима самыя трудныя порученія. Съ этой минуты, въ избыткѣ предосторожности, рабъ пѣшкомъ пошелъ подлѣ Саламбо, между лошадьми. Онъ стегалъ ихъ концомъ кожанаго шнурка, или вынималъ изъ корзины, которая была укрѣплена у него на груди, пшеничныя булочки, финики и яичные желтки въ лотосовыхъ листьяхъ и на ходу, молча, потчивалъ ими Саламбо.
Въ срединѣ дня трое варваровъ, въ звѣриныхъ шкурахъ, пересѣкли ихъ путь. Мало но малу появились цѣлыя толпы варваровъ въ десять, двадцать человѣкъ, которыя бродили но равнинѣ или пасли козъ и коровъ. Въ ихъ рукахъ были палки съ мѣдными наконечниками, а на грязной ихъ одеждѣ блестѣлъ ножъ; они съ ужасомъ и угрозой открывали глаза. Иные на ходу произносили обычное благословеніе, другіе -- неприличную шутку; слуга Шахабарима отвѣчалъ каждому изъ нихъ на его языкѣ; онъ говорилъ, что провожаетъ больнаго юношу въ одинъ отдаленный храмъ для исцѣленія.
Между тѣмъ день клонился къ вечеру. Послышался лай, и путники къ нему приблизились. Были сумерки, когда они увидѣли дворъ, обнесенный камнями съ какимъ-то строеніемъ посрединѣ. Собака бѣгала но каменной оградѣ. Путники остановились и вошли въ зданіе, въ комнату со сводами. Посрединѣ ея женщина, присѣвши на землю, грѣлась около огня, разведеннаго на хворостѣ и дымъ котораго уходилъ въ отверстіе потолка. Ея сѣдые волосы, падая до колѣнъ, прикрывали ея тѣло: она безсмысленно бормотала слова мести и противъ варваровъ, и противъ карѳагенянъ.
Спутникъ Саламбо осмотрѣлъ всѣ углы, потомъ подошелъ къ ней, требуя какой нибудь пищи. Старуха качала головой, и, устремивъ глаза на угли, бормотала: "Я была рука; десять пальцевъ отрублены, ротъ не можетъ пить".
Рабъ показалъ ей горсть золотыхъ монетъ. Она бросилась-было на нихъ, но потомъ снова приняла свое неподвижное положеніе. Тогда рабъ поднесъ къ ея горлу свой ножъ. Она встала, дрожа всѣмъ тѣломъ, и принесла имъ амфору съ виномъ и нѣсколько рыбъ, вареныхъ въ меду. Саламбо отвернулась отъ этой нечистой пищи и заснула на чепракахъ, которые рабъ снялъ съ лошадей и разостлалъ для нея въ углу комнаты.
До разсвѣта онъ разбудилъ ее. Собака ворчала. Рабъ тихо приблизился къ ней, однимъ ударомъ ножа отрѣзалъ ей голову и кровью ея натеръ ноздри лошадей, чтобы придать имъ бодрости. Старуха проворчала проклятіе. Саламбо услышала его и прижала къ груди амулетъ, который носила на сердцѣ.
Путники снова пошли въ дорогу. Время отъ времени она спрашивала, скоро ли они достигнутъ лагеря. Дорога извивалась по холмамъ. Слышалось только жужжаніе стрекозъ. Солнце палило желтую траву; земля была покрыта трещинами, которыя дробили ее какъ-бы на огромныя плиты. Порой проползала змѣя, пролетали орлы; рабъ все бѣжалъ; Саламбо дремала подъ покрывалами и, несмотря на жаръ, не распахивала ихъ, боясь загрязнить свои одежды.