Саламбо начала рыдать. Служанка продолжала:
-- Ты страдаешь? Что съ тобой? Не уходи!... Возьми меня съ собою? Когда ты была ребёнокъ и начинала плакать, я заставляла тебя смѣяться, давая тебѣ груди... Ты осушила ее до капельки, госпожа!... И она ударяла себя по своей исхудалой груди.
-- Теперь я стара, теперь я для тебя ничто и ты меня не любишь больше, ты скрываешь отъ меня свое горе, ты пренебрегаешь своею кормилицею!...
Слезы горечи и нѣжности потекли но татуированнымъ щекамъ старой Таанахъ.
-- Нѣтъ, отвѣчала Саламбо:-- нѣтъ, утѣшься, я люблю тебя.
Таанахъ снова принялась за дѣло съ улыбкою, похожею на гримасу старой обезьяны. Слѣдуя наставленіямъ Шахабарима, Саламбо приказала одѣть себя какъ можно великолѣпнѣе, и Таанахъ нарядила ее въ варварскомъ вкусѣ, въ которомъ изысканность соединялась съ простотою.
На нижнюю тонкую тунику виннаго цвѣта, Таанахъ надѣла ей другую, вышитую птичьими перьями; широкій поясъ изъ золотыхъ чешуекъ окаймилъ станъ, а изъ-подъ пояса спускались большими складками голубыя шальвары, усѣянные серебряными блестками. Потомъ, Таанахъ надѣла на нее бѣлое платье съ зелеными полосами; на край ея илеча она накинула кусокъ пурпуровой ткани, а наверхъ всего набросила длинный черный плащъ. Тогда, оглядѣвши ее, и гордясь своимъ дѣломъ, Таанахъ не могла не воскликнуть:
-- Ты не будешь красивѣе и наряднѣе даже въ день своей свадьбы.
-- Моей свадьбы, повторила Саламбо, и задумалась, облокотясь локтемь о слоновую спинку стула. Таанахъ поставила передъ нею мѣдное зеркало такой ширины и величины, что Саламбо могла видѣть въ него всю себя съ головы до ногъ. Тогда она встала и концомъ пальца приподняла локонъ волосъ, спустившійся слишкомъ низко.
Волоса ея были усыпаны золотымъ пескомъ; спереди они завивались кудрями, а сзади ниспадали большими локонами, на концахъ которыхъ блестѣло но жемчужинѣ. Блескъ свѣтильниковъ озарялъ румянецъ щоки ея, бѣлизну кожи и золото нарядовъ. Она вся была усѣяна драгоцѣнными камнями, которые сверкали на ея груди, рукахъ и даже на пальцахъ ногъ; казалось, солнце отражало въ зеркалѣ свои лучи. Саламбо сама улыбалась среди этого ослѣпительнаго блеска. Потомъ она начала ходить взадъ и впередъ по комнатѣ въ тревожномъ ожиданіи. Но вотъ раздалось пѣніе пѣтуха. Саламбо набросила покрывало на свои волоса, перекинула черезъ шею шарфъ; на ноги надѣла обувь изъ синей кожи и сказала Таатіахъ: