-- Будь проклята собака, что ѣстъ свое стадо! Калѣчить рабовъ! Да ты разоряешь своего господина! Задушить его! Да многихъ и совсѣмъ нѣтъ: гдѣ жь они? Или ты вмѣстѣ съ варварами ихъ перебилъ?
Его лицо было такъ ужасно, что всѣ женщины разбѣжались; рабы пятились. Гидденемъ неистово цаловалъ его сандаліи. Гамилькаръ потрясалъ руками надъ его головою. Но онъ сохранилъ разумъ столь же яснымъ, какъ въ самый разгаръ битвъ: онъ вспомнилъ о множествѣ отвратительныхъ вещей, отъ которыхъ онъ отворачивался; какъ блескъ молніи, гнѣвъ освѣтилъ въ его воспоминаніи всѣ бѣдствія, имъ понесенныя. Управители селъ бѣжали въ страхѣ отъ варваровъ, всѣ его обманывали, быть можетъ -- по общему соглашенію; онъ давно уже сдерживалъ себя.
-- Увести ихъ! крикнулъ онъ теперь: -- наложить имъ на лобъ клейма!
Тогда принесли въ садъ кандалы, желѣзные ошейники, ножи, оковы для осужденныхъ въ рудники, колодки для сжиманія ногъ и кнуты съ тремя ремнями и когтями на концахъ.
Всѣ подлежавшіе наказанію, обращенные лицомъ къ солнцу, Молоху-пожирателю, были распростерты на землѣ или привязаны къ деревьямъ, и при каждомъ было приставлено еще двое: одинъ билъ, а другой считалъ удары. Палачъ билъ обѣими руками, и линьки со свистомъ рвали кору платановъ. Кровь брызгами летѣла на листья; окровавленныя существа корчились у подножія стволовъ. Скрипѣли деревянные щиты, слышались глухіе удары; повременамъ острый крикъ раздавался въ воздухѣ. Со стороны кухонь, между сорванными одеждами и клочьями волосъ, люди раздували горящіе уголья опахалами, и проносился запахъ горящаго мяса. Бичуемые, привязанные къ деревьямъ, въ изнеможеніи мотали головами и закрывали глаза. Другіе, которые могли еще смотрѣть, кричали въ ужасѣ, и львы, воспоминая, можетъ быть, пиръ и зѣвая, укладывались по краямъ рвовъ.
Въ самое это время Саламбо появилась на платформѣ своей террасы. Въ испугѣ она нѣсколько разъ быстро прошла по ней. Гамилькаръ замѣтилъ ее: ему показалось, что она простирала къ нему руки, моля о прощеніи, и со знакомъ ужаса онъ ушелъ въ сады слоновъ.
Слоны составляли гордость знатныхъ пуническихъ фамилій. Они носили предковъ, участвовали въ сраженіяхъ и были почитаемы, какъ любимцы солнца. Слоны мегарскіе были сильнѣйшіе въ Карѳагенѣ. Уѣзжая, Гамилькаръ взялъ съ Абдалонима клятву наблюдать за ними. Но тѣмъ не менѣе только три остались живы; остальные были замучены рабами; тѣ, которые были живы, лежали въ пыли среди двора, передъ развалинами своихъ яслей. Они узнали Гамилькара и пошли къ нему. У одного изъ нихъ было изорвано ухо, у другаго рана въ ногѣ, у третьяго отрубленъ хоботъ. Они жалобно смотрѣли на него, и тотъ что былъ безъ хобота, пригнувъ переднія ноги, старался приласкаться къ Гамилькару своей безобразной головой. При этой ласкѣ двѣ слезы брызнули у него изъ глазъ. Онъ бросился на Абдалонима.
-- Злодѣй! на крестъ, на крестъ тебя!
Абдалонимъ въ обморокѣ упалъ на землю. Но за заводомъ, на которомъ выдѣлывали пурпуръ, послышался ревъ шакала, и Гамилькаръ остановился.
Мысль о сынѣ, какъ прикосновеніе божества, всегда его успокоивала. Въ немъ онъ видѣлъ продолженіе своей силы, своей личности, и рабы не понимали, откуда ему пришло это успокоеніе.