Гамилькаръ долго стоялъ, пораженный его разсказами; потомъ онъ сказалъ:
-- Завтра, послѣ солнечнаго захода, приходи въ Мегару, за пурпуровый заводъ и три раза прореви шакаломъ. Если ты меня не найдешь, то приходи опять въ Карѳагенъ въ каждый первый день новолунія. Не забывай ничего! Люби его! Теперь ты можешь говорить ему о Гамилькарѣ.
Рабъ снова одѣлся негритянкой, и они вмѣстѣ вышли изъ дому.
Далѣе Гамилькаръ пошелъ одинъ, пѣшкомъ, даже безъ Факеловъ, потому что въ необыкновенныхъ случаяхъ засѣданія старшинъ были всегда тайныя. Между тѣмъ огни въ домахъ уже потухали, шумъ на улицахъ смолкалъ, и только изрѣдка какая нибудь тѣнь мелькала въ темнотѣ. Всѣ онѣ, подобно Гамилькару, направлялись къ храму Молоха. Онъ былъ построенъ въ мрачномъ и узкомъ проходѣ между горъ. Ночь была темная; сѣроватый туманъ, казалось, висѣлъ надъ моремъ. Волны шумно били о крутой берегъ: тѣни мало но малу исчезали, словно уходили въ стѣну.
Внутренность храма Молоха состояла изъ четырехугольнаго двора, среди котораго возвышалось новое восьмистороннее зданіе, въ нѣсколько этажей. Люди съ длинными свѣтильниками въ рукахъ, бѣгали внутри храма, созывая старшинъ. На плитахъ, кое-гдѣ лежали, подобные сфинксамъ, огромные львы, живые символы Солнца-пожирателя. Они дремали, полуоткрывъ свои вѣки. Но заслышавъ шаги, они проснулись и стали подходить и ласкаться къ старшинамъ. Вдругъ движеніе въ храмѣ усилилось, двери затворились, жрецы ушли и старшины исчезли за колоннами; здѣсь они оставили свои трости, такъ-какъ законъ запрещалъ являться въ собраніе вооруженнымъ. Старшины привѣтствовали другъ друга поцалуями, окружили Гамилькара и поздравили его съ истинно-братскою, казалось, радостью. Все это были люди приземистые, съ большими горбатыми носами; нѣкоторые изъ нихъ, впрочемъ, отличались широкими скулами, болѣе высокимъ ростомъ и тонкими ногами, обнаруживая свое африканское происхожденіе. Тѣ изъ нихъ, которые безвыходно сидѣли въ своихъ конторахъ, были блѣдны; другіе, напротивъ того, загорѣли, согрѣваемые солнцемъ далекихъ странъ. Мореплавателей можно было узнать по ихъ размашистой походкѣ, между тѣмъ, какъ земледѣльцы принесли съ собою запахъ сѣна и пота муловъ. Всѣ эти копители денегъ были большіе ханжи хитры, безпощадны и богаты. Они, казалось, были удручены множествомъ заботъ. Ихъ блестящіе глаза слѣдили подозрительно; привычка, И) странствованіямъ и ко лжи, къ торговлѣ и къ власти придавала всей ихъ фигурѣ видъ хитрости и жестокости.
Наконецъ они собрались въ залѣ, предназначенной для засѣданій и украшенной огромной желѣзной статуей Молоха, изображеннаго получеловѣкомъ и полуживотнымъ, съ распростертыми крыльями, длинными руками, бычачьей головой и тремя глазами изъ чернаго камня. Возлѣ стѣнъ этой залы были уставлены скамьи изъ чернаго дерева, и сзади каждой изъ нихъ въ стѣнѣ было вдѣлано но свѣтильнику. Зала была такъ велика, что красный цвѣтъ стѣнъ совершенно темнѣлъ подъ потолкомъ, и три глаза высокаго идола блестѣли, какъ три звѣзды. Старшины помѣстились на скамьяхъ и остались неподвижны. Четыре первосвященника Эшмуна, Таниты, Намона и Молоха въ яркихъ одеждахъ сѣли посрединѣ залы. Гамилькаръ приблизился къ канделябру, помѣщенному въ глубинѣ залы, пересчиталъ его огни и бросилъ на нихъ горсть благовоннаго порошка; опш приняли лиловатый оттѣнокъ. Тогда послышался чей-то пронзительный голосъ, другой подобный отвѣтилъ ему, и потомъ всѣ сто старшинъ, четыре первосвященника и Гамилькаръ запѣли гимнъ; звуки ихъ голоса становились все сильнѣе и сильнѣе, тоны подымались выше и выше, наконецъ гимнъ сдѣлался чѣмъ-то грознымъ и ужаснымъ и потомъ мгновенно прекратился.
Молчаніе водворилось на нѣсколько минутъ; потомъ Гамилькаръ снялъ съ груди маленькую статуетку, изображеніе Правды, показалъ ее старшинамъ и снова спряталъ на груди. Тогда они, какъ бы объятые внезапнымъ гнѣвомъ, вскричали:
-- Варвары -- твои друзья! измѣнникъ, подлецъ! Ты возвращаешься, чтобы погубить насъ!-- Дайте ему говорить!-- Нѣтъ, нѣтъ!
Такъ они мстили за ту необходимость, которая заставила ихъ совершить политическій церемоніалъ, только что исполненный ими; они хоть и желали Гамилькарова возвращенія, но негодовали на него, зачѣмъ онъ не предупредилъ ихъ бѣдствій или не дѣлилъ ихъ съ ними. Когда шумъ умолкъ, первосвященникъ Молоха сказалъ:
-- Мы спрашиваемъ тебя, почему ты не возвратился въ Карѳагенъ?