-- Умерли! Всѣ умерли! Вы не придете болѣе на мой зовъ, и, сидя на берегу озера, я вамъ уже не буду бросать арбузныя сѣмена -- вамъ, у которыхъ въ глубинѣ взора вращалось таинство Таниты. И она звала ихъ по именамъ.
-- О, будь милосерда ко мнѣ, богиня!
Воины тѣснились вокругъ, не понимая, что она говорила. Ихъ изумилъ ея уборъ. Она обвела ихъ долгимъ, устрашеннымъ взоромъ, и, поднявъ плечи, протянувъ руки, повторила нѣсколько разъ:
-- Что вы сдѣлали? что вы сдѣлали? Вѣдь у васъ были уже для вашей услады и хлѣбъ, и мясо, и масло! Я для васъ велѣла привести быковъ Гекатомполиса; я для васъ послала въ пустыню охотниковъ!-- Голосъ ее поднялся; щоки покрылись румянцемъ. Она прибавила: -- Гдѣ вы -- въ побѣжденномъ городѣ, или во дворцѣ вашего господина?... И какого господина, Гамилькара! моего отца, служителя Вааловъ. Знаете ли вы, въ вашей отчизнѣ кого-либо, кто бы, какъ полководецъ, былъ выше его? Смотрите! Ступени какого дворца полны нашихъ побѣдъ!... Продолжайте же! Жгите дворецъ... Я удалюсь и унесу лишь съ собой генія нашего дома, моего чернаго змія, который спитъ тамъ, наверху, на листьяхъ лотоса. На мой свистъ оіи. послѣдуетъ за мною, и если я сяду на галеру, онъ поплыветъ сзади, въ тѣнистомъ слѣдѣ судна.
Ея тонкія ноздри вздрагивали. Ногти ея ломались о камни, надѣтые на ея груди; глаза потускнѣли.
-- Бѣдный Карѳагенъ! жалкій городъ! продолжала она:-- городъ, вокругъ котораго работали всѣ страны -- городъ, котораго весла бороздили всѣ моря; нѣтъ болѣе человѣка, готоваго на твою защиту.-- И потомъ она принялась пѣть о приключеніяхъ Мелькарта, бога сидонянъ и родоначальника своей фамиліи. Пѣла она на неизвѣстномъ варварамъ, древнемъ ханаанскомъ языкѣ; ея тѣлодвиженія были столь грозны, что воины спрашивали другъ у друга о смыслѣ ея словъ. Одни только безбородые жрецы понимали Саламбо. Ихъ морщинистыя руки, лежавшія на струнахъ лиръ, дрожали и порой извлекали изъ нихъ полные ужаса аккорды, а сами они трепетали отъ религіознаго волненія и отъ страха, внушеннаго варварами. А варварамъ, погруженнымъ въ пѣніе дѣвы, до нихъ никакого дѣла не было.
Но пристальнѣе всѣхъ смотрѣлъ на Саламбо своими жгучими глазами одинъ молодой нумидійскій военачальникъ. Его поясъ до того былъ утыканъ дротиками, что приподымалъ горбомъ плащъ, прикрѣпленный чернымъ ремнемъ къ его вискамъ и осѣнявшій его голову. Нумидіецъ очутился на пиру случайно. По обычаю царей; онъ жилъ у Гамилькара, въ видахъ упроченія своихъ связей съ знатною Фамиліею Барки. Звали его Нарр'Авасъ; онъ еще въ первый разъ встрѣтился съ Саламбо, и его ноздри ширились какъ у леопарда, стерегущаго свою добычу изъ-за бамбука.
Въ противоположной сторонѣ виднѣлся колоссальный ливіецъ, съ короткими черными и курчавыми волосами. На немъ была одна только походная броня, съ мѣдными бляхами, разрывавшими пурпуровое ложе, а на шеѣ ожерелье изъ серебряныхъ лунокъ, путавшееся въ его косматой груди. Лицо его было запятнано кровяными брызгами. Облокотясь на лѣвый локоть и раскрывъ ротъ, онъ улыбался.
Религіозный порывъ Саламбо прошелъ. Она принялась утишать ярость варваровъ. Съ свойственнымъ женщинѣ тактомъ, она обращалась къ каждому изъ племенъ на родномъ ему языкѣ. Увлекшись воспоминаніями о Карѳагенѣ, она воспѣвала прошлыя битвы съ Римомъ. Бонны рукоплескали. И воспламенившись при блескѣ обнаженныхъ мечей, она восклицала, воздѣвъ руки. Лира ея выпала; она смолкла и, сжавъ руки у сердца, она стала молча и опустивъ вѣки.
Ливіецъ Мато склонился къ ней. Невольно она приблизилась къ нему, и въ порывѣ удовлетворенной гордости, до краевъ налила ему золотую чашу виномъ. Это было знакомъ примиренія ея съ арміею.