Ганнонъ былъ ханжа, хитрецъ, человѣкъ, нещадившій африканцевъ, словомъ -- истый кароагеняншгь. Своими богатствами онъ равнялся Баркамъ. Никто не былъ искуснѣе его въ дѣлѣ государственнаго управленія.
Онъ издалъ приказъ о вооруженіи всѣхъ крѣпкихъ гражданъ, размѣстилъ стрѣльцовъ по башнямъ, устроилъ чрезвычайные склады оружія, распорядился вооруженіемъ четырнадцати галеръ, въ чемъ, однако, не было рѣшительно никакой надобности, и непремѣнно хотѣлъ вести обо всемъ самые аккуратные счеты. Онъ безпрестанно приказывалъ носить себя то въ арсеналъ, то къ маяку, то въ сокровищницу храмовъ. Вездѣ виднѣлись его огромныя носилки, взбиравшіяся, покачиваясь, но ступенькамъ Акрополя. Когда же но ночамъ овладѣвала имъ безсонница, онъ принимался приготовлять себя къ битвамъ: ревѣлъ, что было силъ, воинскія команды.
Отъ страха всѣ сдѣлались храбры. Съ пѣніемъ пѣтуховъ богачи выстроивались вдоль Маппаловъ, подбирали свои платья и упражнялись копьями. Руководителей не было, и потому всякій спорилъ. Потомъ, запыхавшись, разсаживались всѣ по надгробнымъ памятникамъ; отдыха.ш и снова принимались за дѣло. Много было и такихъ, которые добровольно принялись за разныя улучшенія своего тѣла: однимъ вздумалось, для пріобрѣтенія силъ, набивать себя пищею; другіе, напротивъ, постились и старались похудѣть.
Нѣсколько разъ уже У тика требовала у Карѳагена помощи. Но Ганнонъ не хотѣлъ отправляться въ походъ до тѣхъ поръ, пока не была приложена къ машинамъ послѣдняя изъ гаекъ. Цѣлые три мѣсяца онъ истратилъ на вооруженіе ста двѣнадцати слоновъ, этихъ побѣдителей Регула, этихъ любимцевъ благодарнаго народа: онъ приказалъ перелить мѣдныя бляхи, украшавшія ихъ грудь, позолотить ихъ брони, расширить ихъ башни, отдѣлать пурпуромъ ихъ чепраки. По старымъ примѣрамъ, выписали для нихъ изъ Индіи вожаковъ, украсили этихъ послѣднихъ, по-индійски, бѣлыми вѣнками вокругъ висковъ и одѣливъ небольшіе панталоны, окрашенные въ виссонъ и лежавшіе, какъ двѣ створки раковины, поперечными складками на ляжкахъ.
Войско Автарита, продолжавшее стоять у Туниса, сложило передъ собою стѣну изъ грязи, взятой въ озерѣ, и усадило ее по верху колючимъ кустарникомъ. Негры натыкали тутъ же чудовищъ, сдѣланныхъ изъ перьевъ, имѣвшихъ головы шакаловъ и зіявшихъ въ сторону непріятеля. И варвары полагали, что это-то именно и сдѣлаетъ ихъ непобѣдимыми; они веселились, плясали. Другой бы-кто, только не Ганнонъ, просто раздавилъ бы эту толпу, обремененную скотомъ и семействомъ.
Варвары ктому же не понимали никакихъ военныхъ передвиженій. Автаритъ упадалъ духомъ и махалъ на нихъ рукою. Когда они видѣли его, грозно поглядывавшаго своими голубыми глазами, то отдалялись отъ него. И онъ подходилъ къ озеру, развязывалъ веревку, поддерживавшую его длинные, красные волосы, смачивалъ ихъ и жалѣлъ, что не ушелъ во-время со своими двумя тысячами галловъ къ римлянамъ.
Иногда, въ самый разгаръ дня, солнце меркло. Море и озеро, казалось, были налиты неподвижнымъ растопленнымъ свинцомъ. Свѣсившееся совершенно прямо облако темной пыли неслось смерчомъ. Пальмы сгибались. Небо исчезало. Слышно было, какъ камни подскакивали на хребтахъ скота. Галлъ прикладывалъ губы къ отверстіямъ своей палатки, и изнеможенный въ полномъ уныніи, хрипѣлъ. Мечталось ему о прохладномъ осеннемъ утрѣ, средъ пастбищъ родины, о хлопьяхъ снѣга, о мычаньѣ зубровъ среди тумана. Смыкалъ онъ глаза, и видѣлись ему огоньки въ длинныхъ, покрытыхъ соломою, хижинахъ -- огоньки, трепетавшіе среди болотъ и въ глуби лѣсовъ родины.
Другіе также тосковали по отчизнѣ, даромъ, что она не была такъ далеко: плѣнники-карѳагеняне видѣли свои домы по ту сторону залива, на склонахъ Бирсы; но часовые зорко стерегли ихъ, и всѣ они были прикованы къ одной цѣни, и на каждомъ висѣлъ желѣзный ошейникъ. Толпа безъ устали смотрѣла имъ въ глаза. Женщины указывали своимъ дѣтямъ на ихъ прекрасныя одежды, висѣвшія теперь лохмотьями, и на ихъ исхудалые члены.
Автаритъ всякій разъ, какъ взглядывалъ на Гискона, приходилъ въ ярость: онъ припоминалъ нанесенную ему обиду. Убилъ бы онъ суффета, если бы не данная Нарр'Авасу клятва. Только тѣмъ и отводилъ душу Автаритъ, что заходилъ въ свою палатку и до самозабвенія напивался смѣсью изъ ячменя.и тмина; потомъ вставалъ, при полномъ разгарѣсоли да и жажда налила его.
Мато осаждалъ Гиппо-Заритъ. Городъ защищало озеро, соединявшееся съ моремъ; сверхъ того онъ былъ обнесенъ тремя стѣнами, укрѣпленными башнями. Никогда еще на долю Мато не выпадало подобнаго дѣла. Къ тому же мысль о Саламбо не выходила изъ его головы; онъ грезилъ ея красотою, упивался местью, возносившеюся до какой-то гордости. Въ немъ жило острое, бѣшеное, постоянное желаніе видѣть ее. Ему даже пришло въ голову взять на себя обязанность вести переговоры, и такимъ образомъ пробраться къ ней въ Карѳагенъ. Часто онъ приказывалъ звонить къ приступу, и, молча, бросался на насыпь, которую пытались выдвинуть изъ моря. Онъ принимался вырывать руками камни, переворачивалъ все вверхъ дномъ, рубилъ вокругъ себя и безъ толку пронзалъ мечомъ землю. Варвары бросались въ безобразной схваткѣ; лѣстницы обрушивались съ великимъ трескомъ, толпы низвергались въ воду, и она отскакивала къ крѣпости широкими кровяными кругами. Замѣшательство потомъ стихало; отступали и потомъ снова начинали то же самое.