-- Такъ пускай же дастъ ихъ вамъ вашъ военоначальникъ! воскликнулъ Гпсконъ, уставилъ на нихъ своими желтыми, широко раскрытыми глазами и былъ блѣднѣе своей сѣдой бороды. Вотъ въ одномъ изъ его ушей зацѣпилась своими перьями стрѣла, и бороздка крови потекла съ его тіары на плечо. Мато взмахнулъ рукой; всѣ ринулись; суффетъ развелъ руками; Спендій набросилъ на нихъ петлю, скрутилъ ихъ; суффетъ упатъ и исчезъ среди безпорядочной толпы, обрушавшейся на мѣшки.
Осадили палатку Гискона. Но въ ней нашли лишь необходимѣйшее дтя жизни: три изображенія Ташгты. да въ узелкѣ, упавшій съ луны, черный камень. Принадлежавшихъ къ партіи войны знатныхъ карѳагенянъ, добровольно сопутствовавшихъ Гискону, отвели всѣхъ до одного за палатки, и, сбросивъ въ ровъ съ нечистотами, приковали у живота къ столбамъ; ихъ тамъ такъ и оставили и подавали имъ пищу на концѣ копья.
Автаритъ, на своемъ непонятномъ имъ языкѣ, поносилъ ихъ и въ отвѣтъ на ихъ молчаніе швырялъ повременамъ, имъ въ глаза кремнями.
На другой день гнѣвъ спалъ и арміею овладѣли томленіе и безпокойство. Мато страдалъ тоже какою-то неопредѣленною тоскою: ему казалось -- онъ, хотя бы и косвенно, нанесъ обиду Саламбо; богачи эти были, такъ сказать, одной съ нею породы. И онъ садился, ночью, на краю ихъ рва, и въ ихъ стенаніяхъ слышалось ему то, чѣмъ ныло его собственное сердце.
Во всемъ вишни ливійцевъ, которымъ однимъ было заплачено. Воскресали старыя національныя антипатіи, а вмѣстѣ съ тѣмъ и страхъ опасности разсѣевался. Начались совѣщанія; всякій говорилъ, никто не слушалъ. Спендіи, но обыкновенію многорѣчивый, на всѣ дѣлаемые ему вопросы, отвѣчалъ лишь тѣмъ, что опускалъ голову.
Разъ вечеромъ онъ спросилъ Мато:
-- Нѣтъ ли какой возможности проникнуть въ городъ?
-- Никакой! отвѣчалъ тотъ.
Тогда онъ сказалъ: -- Господинъ! если только твое сердце безстрашно, я проведу тебя въ городъ!
У Мато захватило дыханье: