И то были отвратительныя, жестокія оскорбленія, сопровождавшіяся насмѣшливыми одобреніями и проклятіями. Казалось, мало было настоящихъ его страданій; ему сулили еще и страшныя муки вѣчности
Ревъ стоялъ надъ Карѳагеномъ съ какимъ-то тупымъ упорствомъ. Повременимъ одинъ лишь звукъ, звукъ дикій, ярый, свирѣпый подхватывался и былъ повторяемъ въ теченіе нѣсколькихъ минутъ всѣмъ народомъ. Стѣны дрожали отъ основаній и до вершины. Мато казалось, что вотъ обѣ стороны сходятся къ нему и готовы, какъ-бы необъятными руками, подхватить его и задушить въ воздухѣ.
И между тѣмъ ему припоминалось, что когда-то онъ ощущалъ нѣчто подобное... Та же толпа на террасахъ, тѣ же взоры, та же ярость... по тогда онъ шелъ свободный, все сторонилось предъ нимъ, онъ былъ подъ покровомъ божества. Воспоминаніе это наконецъ совершенно выяснилось въ его умѣ, и имъ овладѣла невыразимая тоска. Тѣни одна за другой проходили въ его воображеніи; весь городъ вращался какимъ-то вихремъ въ его головѣ, кровь сильно струилась изъ раны на его бедрѣ; онъ чувствовалъ, что умираетъ, колѣни его подкосились, и онъ тихо опустился на плиты мостовой.
Съ раскаленнаго треножника на галлереѣ храма Мелькарта кто-то взялъ желѣзо и, пропустивъ его подъ цѣпь, воткнулъ въ рану Мато. Тѣло задымилось. И ругательства, и смѣхъ народа заглушили вопль Мато. Онъ вскочилъ на ноги.
Но сдѣлавъ лишь нѣсколько шаговъ, онъ снова упалъ; потомъ упалъ, еще въ третій и въ четвертый разъ; и всякій разъ какое нибудь новое мученіе заставляло его снова подняться. Отовсюду, изъ трубокъ въ него пускали струи кипящаго масла; его путь усыпали битыми стеклами; и онъ все-таки продолжалъ двигаться впередъ.
На углу улицы Сатебъ, онъ прислонился спиной къ двери одной лавки и, казалось, не могъ идти далѣе.
Тогда рабы совѣта принялись его бить кнутами изъ гиппопотамовой кожи и били его съ такимъ ожесточеніемъ и такъ долго, что бахрама ихъ туникъ смокла отъ пота. Мато, повидимому, потерялъ всякое сознаніе; но вдругъ онъ весь встрепенулся и пустился бѣжать; губы его трепетали и издавали звуки, какъ будто онъ дрожалъ отъ сильнаго холода. Онъ миновалъ нѣсколько улицъ, оставилъ за собой Травяной рынокъ и очутился наконецъ на площади Канона.
Теперь онъ попалъ въ среду жрецовъ; рабы оттѣснили толпу; стало просторнѣе. Маю посмотрѣлъ вокругъ себя, и глаза его встрѣтили Саламбо.
Лишь только онъ сдѣлалъ шагъ впередъ -- она встала; потомъ, по мѣрѣ его приближенія, и она невольно стала подходить къ краю терассы. Все окружающее исчезло для нея, она видѣла только Мато. Въ душѣ ея водворилась та тишина, вокругъ нея развилась та пустота, которыя являются тогда лишь, когда для одной какой нибудь мысли, одного воспоминанія, одного взгляда забывается весь міръ. Ее влекъ къ себѣ человѣкъ, приближавшійся къ ней.
На немъ не было человѣческаго образа; у него уцѣлѣли одни лишь глаза, все же остальное имѣло видъ какой-то кровавой массы. Разорванныя оковы висѣли по его бокамъ; но ихъ нельзя было отличить отъ совершенно истерзанныхъ его рукъ; его ротъ былъ широко открытъ; изъ глазныхъ впадинъ выходили какъ-бы два пламенныхъ луча, отражавшихся на его челѣ. И несчастный все еще шелъ!