Этруски, прикованные къ своей цѣни, были неподвижны; убитые не могли упасть, и трупы ихъ производили большое затрудненіе. Эта огромная бронзовая линія то сжималась, то расширялась, сгибалась какъ змѣя и была непоколебима, какъ скала. Варвары укрылись за нею и, оправившись тамъ, снова выступили съ обломками своего оружія въ рукахъ.
Многіе изъ нихъ, не имѣя вовсе оружія, бросались на карѳагенянъ и вцѣплялись зубами въ лицо, какъ собаки. Галлы въ гордости сняли съ себя свои одежды; издали виднѣлись ихъ бѣлыя тѣла; они расширяли свои раны, желая этимъ испугать враговъ. Не было возможности разслышать голоса глашатаевъ, выкрикивашихъ за рядами приказанія полководца, и сигналы ихъ повторялись знаменами, развивавшимися среди пыли. Каждый двигался въ ту сторону, куда влекла окружавшая его толпа.
Гамилькаръ приказалъ нумидійцамъ двинуться впередъ. Но наффуры устремились имъ на встрѣчу. Въ черныхъ одеждахъ, съ пучками волосъ на головѣ, они были вооружены щитами изъ кожи носороговъ и желѣзными остроконечниками, которые они метко бросали, и вытаскивали обратно посредствомъ веревокъ, привязанныхъ къ концу остроконечниковъ. Верблюды ихъ скакали сзади отрядовъ, испуская рѣзкое ржаніе. Нѣкоторые изъ верблюдовъ прискакивали на сломаныхъ ногахъ, какъ раненые страусы.
Наконецъ вся пуническая пѣхота была въ дѣлѣ противъ варваровъ. Она разрѣзала ряды ихъ, и они извивались, раздѣленные одинъ отъ другаго. Оружіе карѳагенское окружало ихъ, словно золотыми вѣнками, на которыхъ солнечные лучи мерцали тысячами блестокъ. Между тѣмъ но долинѣ были распростерты цѣлые ряды карѳагенскихъ всадниковъ; наемники сняли съ нихъ доспѣхи и, одѣвшись въ нихъ, возвратились въ пылъ сраженія. Карѳагеняне, обманутые этимъ, постоянно запутывались среди враговъ. Они останавливались въ недоумѣніи, или обращались въ бѣгство. И вотъ вдали раздались громкіе побѣдные крики, которые погнали карѳагенянъ, какъ ревъ бури гонитъ застигнутый въ полѣ скотъ. Гамилькаръ былъ въ отчаяніи. Все, казалось, погибло, уступая пылу Мато и непобѣдимой храбрости наемниковъ. Но вдругъ раздался вдали оглушительный шумъ тамбуриновъ. Это была толпа стариковъ, больныхъ, дѣтей пятнадцати лѣтъ и даже женщинъ, которые вышли наконецъ изъ Карѳагена, не въ силахъ будучи противиться своей скорби. Чтобы быть подъ защитою чего нибудь громаднаго, они взяли у Гамилькара слона съ отрѣзаннымъ хоботомъ, единственнаго, которымъ теперь обладала республика. Тогда карѳагенянамъ показалось, что само отечество сошло со стѣнъ и предстаю передъ ними, чтобы завѣщать имъ умереть за него. Новымъ мужествомъ воспламенились они, и всѣ увлеклись за нумидійцами.
Варвары были притиснуты къ холму. Никакой надежды не осталось у нихъ не только на побѣду, но и на жизнь; но это были лучшія ихъ войска, храбрѣйшія и сильнѣйшія. Жители Карѳагена бросали въ нихъ, черезъ головы нумидійцевъ, кухонную утварь, молоты; храбрѣйшихъ ветерановъ убивали женщины, бросая въ нихъ палки. Пуническій народъ истреблялъ наемниковъ. Варвары взобрались на вершину холма. Толпа ихъ сжималась послѣ каждаго новаго въ ней пролома. Два раза спускалась она съ холма, и новый натискъ каждый разъ заставлялъ ее снова взбираться наверхъ. Карѳагеняне простирали руки; уставляя свой копья между ногъ своихъ товарищей, они наудачу кололи все, что попадалось впереди. Ноги вязли въ крови. Трупы скатывались съ крутаго холма. Слонъ, который старался взобраться наверхъ, съ особеннымъ наслажденіемъ вязнулъ въ ихъ грудѣ по самое брюхо. Онъ подымалъ свой обрѣзанный, широкій въ основаніи хоботъ, и хоботъ брызгалъ кровью, какъ какая нибудь колоссальная артерія. Потомъ всѣ остановились. Карѳагеняне, скрежеща зубами, смотрѣли на вершину холма, гдѣ стояли варвары. Наконецъ снова бросились съ яростью, и опять началась свалка. Наемники кричали, что хотятъ сдаться, но, не видя пощады, убивали себя однимъ ударомъ, страшно усмѣхаясь; по мѣрѣ того, какъ падали мертвые, живые подымались на ихъ трупы, и вся ихъ масса имѣла видъ пирамиды, которая постоянно возвышалась. Вскорѣ и.въ было не болѣе пятидесяти, потомъ двадцати, потомъ только трое и наконецъ осталось двое -- самнитянинъ, вооруженный сѣкирою, и Матоса, мечомъ въ рукѣ.
Самнитянинъ, стоя на колѣняхъ, рубилъ сѣкирою направо и налѣво и угрожала. Мато объ ударахъ, которые ему предупреждали: "господина, вотъ тамъ; господина, вотъ здѣсь, наклоняйся!..." Мато потеряла, наплечники, шлема, броню. Онъ оставался совершенно обнаженнымъ. Онъ былъ синѣе мертвеца, волоса его стояли дыбомъ, пѣна запеклась на устахъ; размахи его меча были такъ быстры, что сливались за, одинъ блестящій круга, Камень сломала, его мечъ по самую рукоятку. Самнитянинъ была, убитъ, и толпы карѳагенянъ окружили Мато. Поднявши ка, небу глаза и обѣ свои пустыя руки, словно съ вершнны морской скалы, бросился она, на копья. Но копья раздвинулись переда, нимъ. Нѣсколько раза, бросался она, на карѳагенскія оружія, но оружія каждый разъ отклонялись. Нога его нащупала мечъ. Мато хотѣлъ взять его, но почувствовалъ, что руки и ноги его были связаны. Она, упалъ.
Нарр'Авасъ, давно уже слѣдившій за нимъ съ тенетами, въ которыхъ запутываютъ дикихъ звѣрей, подкравшись сзади и улучивъ минуту, накинула, на него эти тенета.
Мато привязали крестообразно къ слону и всѣ, кто не былъ раненъ, окруживши его, направились огромною толпою къ Карѳагену.
Непонятно, какимъ образомъ вѣсть о побѣдѣ разнеслась по Карѳагену еще въ третьемъ часу ночи; водяные часы на храмѣ Камона показывали пятый, когда толпа пришла за, Малькву. Мато раскрылъ глаза. На домахъ сіяло столько огней, что весь города, казалось, былъ залита, пламенемъ! Неясный, но чудовищный гулъ доносился до ушей Мато. Онъ лежалъ на спинѣ и смотрѣлъ на звѣзды. Потомъ заперли двери, и глубокій мракъ окружилъ, его.
На другой день въ тотъ же самый часъ испустилъ духъ послѣдній изъ оставшихся въ ущельѣ сѣкиры. Въ тотъ день, какъ ушли товарищи ихъ, нѣкоторые туземцы разчистили проходъ въ скалы и нѣсколько времени кормили умирающихъ. Варвары постоянно ожидали Мато и не хотѣли оставить ущелье, отчасти вслѣдствіе унынія, отчасти отъ усталости и того упрямства, по которому больные отказываются перемѣнять мѣсто. Наконецъ запасы истощились, туземцы ушли. Варваровъ оставалось не болѣе тысячи трехсотъ человѣкъ, такъ что было никакой надобности посылать на нихъ солдатъ.