Когда на слѣдующій день, послѣ жаркаго перехода, съ шумнымъ оживленіемъ подошли къ источнику, Спендій замѣтилъ со своего украденнаго у Гамилькара верблюда унылаго Мато.
-- Господинъ! а господинъ, закричалъ она, ему.
Мато едва отвѣчалъ на его привѣтствія; однако, несмотря на это, Спендій все-таки пошелъ сзади.
Спендій былъ сынъ греческаго ритора и распутной кампаніянки. Сначала онъ торговалъ женщинами; потомъ, потерпѣвъ крушеніе, разорился; далѣе воевалъ противъ римлянъ съ самнитскими пастухами и былъ взятъ въ плѣнъ; бѣгалъ, снова былъ возвращаемъ, работалъ въ каменныхъ ломкахъ, задыхался въ паровыхъ баняхъ, кричалъ въ пыткахъ, наконецъ бросился съ отчаянія въ море и, пойманный воинами Гамилькара, привезенъ былъ въ Карѳагенъ...
Всю дорогу слѣдовалъ онъ бокъ-о-бокъ съ Мато и ухаживалъ за нимъ. Такое вниманіе наконецъ тронуло Маю и заставило его распахнуться.
Мато былъ урожденецъ Сирты, ходила, съ отцомъ въ храмъ Аммона, охотился за слонами въ гарамантскомъ лѣсу, потомъ поступилъ на службу Карѳагена. Республика была должна ему четыре лошади, много пшеницы и жалованье за цѣлую зиму. Онъ боялся боговъ и желалъ умереть на родинѣ.
Спендій валялся на своемъ верблюдѣ, опрокинувъ голову и полузакрывъ глаза. Чтобы лучше насладиться нѣгою, которая была разлита въ воздухѣ, онъ разставлялъ свои пальцы и перебиралъ ими. Мстительныя надежды волновали его; для того, чтобы заглушить рыданія, онъ зажималъ себѣ ротъ.
Мато снова погруженъ былъ въ свою скуку; его ноги свѣшивались до земли; трава стегала его по котурнамъ, отчего происходилъ непрерывный шумъ.
Горы закрывали горизонтъ, но, но мѣрѣ того, какъ къ нимъ приближались, казалось, перескальзывали съ одного мѣста на другое. Тамъ-сямъ, среди ровной мѣстности, выдавался, похожій на корабельную корму, утесъ. Потомъ въѣхали въ пески, покрытые жосткими травами. Къ своему удивленію, они увидѣли торчавшую между листьевъ львиную голову и потомъ споткнулись на расшитаго на крестѣ льва. Его, на половину прикрытыя гривой, переднія лапы были широко разогнуты въ обѣ стороны: точно два крыла птицы; рёбра выдавались изъ-подъ вытянутой кожи, а лапы нѣсколько приподнятыхъ вверхъ заднихъ ногъ лежали одна на другой, пронзенныя однимъ общими гвоздемъ. Черная, стекавшая кровь повисла сталактитами на концѣ вытянутаго вдоль по кресту хвоста. Солдаты тѣшились: бросали льву въ глаза кремни и называли его консуломъ и римскимъ гражданиномъ. Чрезъ сто шаговъ повстрѣчался еще крестъ со львомъ, а еще далѣе потянулась цѣлая линія такихъ крестовъ. Нѣкоторые львы были распяты уже такъ давно, что отъ нихъ только и остался что скелетъ. Другіе же, полуисточенные червями, свертывали себѣ челюсти и дѣлали ужасныя гримасы. Кресты качались подъ ними, и вороны не переставали летать вокругъ. Карѳагенскіе поселяне распинали львовъ въ наказаніе за ихъ хищничество и въ примѣръ другимъ львамъ. "Что это за народъ, которому нужно такія потѣхи?" думали варвары.
И ими, а особенно урожденцами сѣвера, начинало овладѣвать какое-то смутное безпокойство. Они рѣзали себѣ руки о кусты алоя, ихъ слуху досаждали огромные москиты, въ арміи начинали показываться болѣзни. Сикки все еще не было. Нѣкоторые рѣшились даже воротиться въ Карѳагенъ.