-- Посмотримъ, посмотримъ, -- сказалъ я ему: -- продолжайте.
-- Я такъ любилъ эту женщину! Я отдалъ бы ей жизнь мою до послѣдняго вздоха, кровь мою до послѣдней капли, душу мою до послѣдней ея мысли! А эта женщина, милостивый государь, эта женщина погубила меня и въ сей жизни, и въ будущей, ибо я умру, думая о ней, вмѣсто того, чтобъ думать о Богѣ!
-- Отецъ мой!
-- О, не видите ли вы, что мои страданія все тѣ же; что цѣлыя шесть лѣтъ, въ продолженіе коихъ я былъ погребенъ живой въ этомъ гробовомъ склепѣ, надѣясь, что смерть, обитающая въ немъ, убьетъ наконецъ мою любовь, что въ эти шесть лѣтъ не проходитъ дня, въ который бы не катался я въ ярости по полу моей кельи, не проходитъ ночи, въ которую бы монастырь не оглашался моими воплями; что болѣзни тѣла нимало не погасили этого бѣшенства души?..."
Онъ раскрылъ рясу и показалъ мнѣ свою грудъ, истерзанную подъ власяницей, которую носилъ вмѣсто рубашки.
-- Видите ли?-- сказалъ онъ мнѣ.
"Вы вѣрно убили ихъ! -- возразилъ я.
-- Нѣтъ, я сдѣлалъ гораздо хуже!-- отвѣчалъ онъ...-- Чтобы объяснить вполнѣ мои сомнѣнія, мнѣ оставалось только одно средство: простоять въ корридорѣ, гдѣ находилась дверь ея комнаты, хотя бы до самаго разсвѣта, чтобъ увидѣть, кто изъ нея выйдетъ.
Не знаю, сколько часовъ провелъ я тамъ; отчаяніе и радость не разсчитываютъ времени. Уже бѣловатая полоса начала показываться на горизонтѣ, какъ дверь комнаты вполовину отворилась и я услышалъ голосъ Каролины, хотя она говорила очень тихо: "Прости, мой милый Эммануилъ, прости до завтра!..."
Потомъ дверь затворилась. Эммануилъ прошелъ мимо меня; не знаю, какъ онъ не услыхалъ біенія моего сердца... Эммануилъ!..