Послѣ кофе генералъ предложилъ прогуляться въ паркѣ. Я подалъ руку Каролинѣ; она приняла ее. Во всемъ ея существѣ выражалась эта томная, упоительная небрежность, которую итальянцы называютъ morbidezza и для выраженія которой языкъ нашъ не имѣетъ слова.
Что касается до меня, я былъ внѣ себя отъ блаженства. Одного дня достаточно было, чтобы страсть, для охлажденія коей нуженъ былъ цѣлый годъ, снова овладѣла всею моею душой: никогда не любилъ я Каролины такъ сильно, какъ въ эти минуты.
Въ слѣдующіе дни госпожа М*** нисколько не перемѣнилась въ своемъ обращеніи со мною: только она избѣгала случая быть со мною наединѣ. Въ этой предосторожности я видѣлъ новое доказательство ея слабости, и моя любовь еще болѣе усилилась, если только это было возможно.
Одно дѣло призывало генерала въ Парижъ. Когда онъ объявилъ эту новость своей женѣ, то мнѣ показалось, что я замѣтилъ движеніе радости, проблеснувшее въ глазахъ ея, и сказалъ самъ себѣ: "О, благодарю тебя, Каролина! благодарю. Отсутствіе мужа потому такъ тебя восхищаетъ, что даетъ тебѣ полную свободу. О! намъ съ тобой будутъ принадлежать всѣ часы, всѣ минуты, всѣ секунды этого отсутствія!"
Генералъ отправился послѣ обѣда. Мы пошли проводить его. Возвращаясь домой, Каролина оперлась, по обыкновенію, на мою руку; она едва могла держаться; грудь ея волновалась, дыханіе прерывалось. Я говорилъ ей о моей любви и она не оскорблялась тѣмъ; потомъ, хотя уста ея и запретили мнѣ продолжать, но глаза утопали въ такой сладострастной томности, что нельзя было дать имъ выраженія, согласнаго съ ея словами.
Вечеръ промелькнулъ, какъ мечта. Не знаю, въ какую игру тогда играли, но знаю, что я сидѣлъ подлѣ нея, что ея волосы дотрогивались до моего лица при каждомъ ея движеніи, что моя рука двадцать разъ встрѣчалась съ ея рукою; огонь разливался по моимъ жиламъ.
Наконецъ надо было разойтись по своимъ комнатамъ. Для довершенія моего блаженства мнѣ недоставало только услышать изъ устъ Каролины эти слова, которыя я двадцать разъ повторялъ ей тихонько: "Люблю тебя, люблю тебя!..."
Радостенъ, гордъ вошелъ я въ свою комнату, какъ будто-бъ былъ царемъ міра: ибо завтра, можетъ быть, завтра прекраснѣйшій цвѣтъ созданія, драгоцѣннѣйшій алмазъ природы человѣческой, Каролина, готовилась быть моею!.. моею!.. Всѣ радости неба и земли заключались для меня въ этихъ двухъ словахъ.
Я повторялъ ихъ, какъ безумный, бѣгая по комнатѣ. Я задыхался...
Я легъ и не могъ спать; потомъ всталъ, подошелъ къ окошку и отворилъ его. Время (очевидно плохой переводъ слова temps, въ данномъ случаѣ -- погода С. В.) было превосходное, небо пламенѣло звѣздами, воздухъ, казалось, былъ напитанъ благовоніемъ; все было прекрасно и блаженно, подобно мнѣ; ибо кто блаженъ, тотъ и прекрасенъ!