Надобно было объявить это женѣ раненнаго. Инспекторъ взялся быть горестнымъ посланникомъ и вышелъ изъ комнаты. Тогда Бернаръ всталъ и, приблизясь къ нему, сказалъ:
-- Ахъ, г. Віоленъ! знайте, что пока Бернаръ живъ, онъ не пожалѣетъ ничего для вдовы и если она хочетъ жить у меня, то будетъ принята какъ моя мать.
-- Да, Бернаръ, да, сказалъ Віоленъ: -- я знаю, ты славный малый; но что же дѣлать? это не твоя ошибка.
-- О! о! господинъ инспекторъ, если вы скажете мнѣ еще нѣсколько такихъ словъ, я запл а чу.
-- Плачь, другъ мой, плачь, отвѣчалъ г. Віоленъ: -- это тебѣ поможетъ.
-- О! Боже мой! Боже мой! вскричалъ наконецъ несчастный, зарыдавъ и падая въ кресла.
Ничто въ свѣтѣ не трогало меня еще такъ сильно, какъ эта мощная натура, сраженная горестью. Видъ этого же самаго умирающаго человѣка не взволновалъ бы меня такъ, какъ слезы Бернара.
Мы ушли одинъ послѣ другаго изъ комнаты умирающаго, гдѣ остались только докторъ, Бернаръ и Мона.
Ночью Бертелинъ умеръ.
Въ слѣдующее воскресенье, назначили еще охоту. Съѣздъ быль указанъ въ Волчьемъ-Кустарникѣ. Инспекторъ созвалъ всѣхъ, исключая Бернара; по тотъ, не смотря ни ни что, явился по должности. Онъ прибылъ вмѣстѣ съ другими, но только безъ ружья и карабина.