Я не хочу произносить ни малѣйшей жалобы на уничтоженіе зданій, монументовъ и улицъ. Меня не интересуетъ уже безлюдная пустыня на поверхности Лейсестерскихъ полей, съ ея измятыми желѣзными рѣшотками, съ ея цвѣтниками, посѣщаемыми однѣми только кошками, съ ея песчаными дорожками, заросшими травой, въ которой прыгали лягушки. Мнѣ лучше нравится теперь Великій Глобусъ мистера Билла, устроенный на этомъ мѣстѣ. Я могу обойтись безъ лошадиныхъ колодъ, поставленныхъ у Чарингъ-Кросса, и безъ досчатаго забора, окружавшаго ихъ и покрытаго сверху до низу афишами и объявленіями,-- могу обойтись безъ этого забора, хотя въ старину я очень любилъ его, потому что первая афиша первой театральной пьесы, которую я видѣлъ, была прилѣплена на немъ. Теперь мнѣ лучше нравится Трафалгарская площадь, особливо, когда фонтаны на ней бываютъ заперты. Я охотно уступаю страшную коллекцію грязныхъ навѣсовъ, разбросанной зелени, изломанныхъ корзинокъ, которые наполняли Фаррангдонскую улицу, называемую Флотскимъ рынкомъ. Со вздохомъ отрекаюсь я отъ Флотской тюрьмы, соглашаюсь отдать преимущество Новой Оксфордской улицѣ предъ улицею Сентъ-Джэйльзъ и улицѣ Викторіи предъ Вестминстерской улицей, полной грязи и неряшества. Но, завсѣмъ тѣмъ, позвольте мнѣ тяжелымъ вздохомъ выразить свое сожалѣніе о Кингсъ-Кроссѣ, объ этой неправильной площадкѣ, на которой сосредоточивалось множество улицъ, и которая украшалась множествомъ монументовъ. Между прочимъ тамъ находилось гранитное чудовище, алмазный Гай-Фоксъ. Ребятишки, отправляясь въ школу, часто собирались вокругъ этого гигантскаго монумента и на его пьедесталѣ часто начертывали мѣломъ латинскіе стихи, только что вытверженные ими наизусть; кондукторы омнибусовъ и извощики, проѣзжая мимо, каждый разъ указывали на него пальцемъ, съ тѣмъ громкимъ восклицаніемъ, которымъ выражается радость при встрѣчѣ съ старымъ знакомымъ. По истинѣ, это была великая статуя. И чтоже? ее взяли прочь, вмѣстѣ съ Сыпнымъ лазаретомъ, и хотя воздвигнули другую какую-то статую, хотя Сыпный лазаретъ учредили гдѣ-то въ другомъ кварталѣ, но оставшіеся на ихъ мѣстѣ станція Великой Сѣверной желѣзной дороги и пьедесталъ съ тремя огромными газовыми фонарями поражаютъ мой взоръ весьма непріятно и невольнымъ образомъ заставляютъ пожалѣть о той плѣнительной наружности, какою отличались въ старину Кингъ-Кроссъ и но сосѣдству съ нимъ, мостъ Батль.
Смитфильдъ теряетъ свое существованіе. Тибурнъ потерялъ его. Ярмарка Бартоломю тоже. Гриничской ярмарки скоро не будетъ. Ярмарка Чалкъ-Фэрмъ представляетъ изъ себя грустное искаженіе веселости. Позвольте мнѣ сдѣлать еще нѣсколько вопросовъ, и тогда вы можете смѣло считать мою статью перешедшаго въ область минувшаго.
Куда дѣвались туманы, которыми такъ славится наша столица? Въ декабрѣ мѣсяцѣ я вижу, какъ легкіе мглистые пары скопляются надъ Лондономъ, но все же это не туманы моей юности. То были оранжевые, вещественные, осязаемые туманы, которые можно было рѣзать ножомъ или закупорить въ бутылку для будущаго разсмотрѣнія. Въ тѣ туманы корабли на Темзѣ безпрестанно сталкивались другъ съ другомъ; на факельщиковъ было большое требованіе; экипажи не только заѣзжали на тротуары, но часто упирались дышлами въ окна магазиновъ, и въ счетной конторѣ торговаго дома подъ фирмою гг. Бинго, Мандинго и Фламинго, гдѣ я, будучи еще мальчикомъ, занимался перепискою бумагъ, мы, въ теченіе цѣлаго дня, жгли свѣчи въ ржавыхъ, старыхъ, грязныхъ подсвѣчникахъ. Правда, однажды, отправляясь по желѣзной дорогѣ въ Соутамптонъ, мнѣ удалось видѣть настоящій туманъ; но онъ былъ сѣрый и скорѣе давалъ мнѣ понятіе о воздушномъ путешествіи, но отнюдь не о туманѣ de facto.
Вмѣстѣ съ туманами не видать уже болѣе и свѣтильщиковъ, этихъ дерзкихъ, наглыхъ плутовъ, которые въ мрачную ночь осаждали васъ съ своими фонарями; не видать серьёзныхъ, почтенныхъ, съ важной, осанкой и очень часто съ серебряными значками факельщиковъ, которые совершенно прибрали къ своимъ рукамъ монополію дверей Оперы и домовъ знатныхъ людей, у которыхъ давались балы и блестящія собранія. Я знавалъ одного человѣка, который имѣлъ привычку присутствовать въ аристократическихъ собраніяхъ не по праву приглашенія, но благодаря своему собственному нахальству и по милости факельщиковъ. Бальный нарядъ, безстыдное выраженіе лица, крона, брошенная факельщику, служили вѣрнымъ средствомъ къ тому, чтобы заставить провозгласить его имя и титулъ швейцару; швейцаръ передавалъ это лакею, лакей -- камердинеру, камердинеръ спокойно докладывалъ о новоприбывшемъ гостѣ хозяйкѣ или хозяину дома, а наконецъ и эти почтенныя особы, несмотря на то, что имя новоприбывшаго гостя было совершенно для нихъ незнакомо, въ ту же минуту рѣшали, что, вѣроятно, они приглашали и его, ласково принимали дерзкаго нахала и, вовсе не подозрѣвая въ немъ обманщика, предоставляли ему право наравнѣ съ другими танцовать, говорить любезности прекрасному полу, играть въ карты съ почтенными особами и въ заключеніе всего превосходно поужинать. Уже много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ исчезли бѣгущіе лакеи съ пылающими факелами; одни только закоптѣлые гасильники, вывѣшенные на желѣзныхъ рѣшоткахъ, около немногихъ старинныхъ домовъ на Гросвеноръ-Сквэрѣ напоминаютъ намъ теперь объ ихъ существованіи. Вмѣстѣ съ факелами исчезли также и носилки, исчезли и пьяные ирландцы, носившіе ихъ, и старыя дѣвы, любительницы виста, которыя всегда съ особеннымъ удовольствіемъ помѣщались въ этихъ носилкахъ. Я, впрочемъ, видѣлъ disjecta membra -- почтенныя руины прежнихъ носилокъ въ Батѣ, Челтенемѣ и Брайтонѣ; но и тамъ на нихъ смотрятъ, какъ на предметъ, существовавшій столѣтія тому назадъ.
Старинные предметы мебели, къ которымъ я такъ былъ привязанъ, тоже перешли въ минувшее. Зеркало, съ его шишковатой золоченой рамой и двумя прутиками для подсвѣчниковъ, съ глинянымъ орломъ на вершинѣ итакой неровной поверхностью, что отраженіе лица принимало чрезвычайно странныя, необыкновенно уродливыя формы; нѣмой лакей, безобразный и весьма полезный; старинный шпинетъ, на которомъ тетушка Софи любила разъигрывать трогательныя и часто плачевныя музыкальныя пьесы; старинная шифоньерка, горка для книгъ; дамская рабочая шкатулка, съ изображеніемъ на крышечкѣ брайтонскаго павильона; глиняная посуда съ Тонбриджскихъ минеральныхъ водъ (вывозимая оттуда на память и замѣненная въ настоящее время прекрасными, даже, можно сказать, артистическими бирмингамскими издѣліями изъ папьемаше). Все, все это исчезло, и исчезло навсегда.
Даже въ то время, какъ я пишу эти строки, мимо меня пролетаютъ толпы предметовъ "минувшаго", о которыхъ я не имѣю времени говорить съ вами, да и вы, вѣроятно, не будете имѣть столько терпѣнія, чтобы слушать меня. Скороходы, голландскія моськи, лакеи изъ чернаго племени, пошлина на окна улетаютъ въ "минувшее" одно за другимъ! Не знаю, кто и что стоитъ теперь на очереди мчаться туда же? темпльскія ли ворота, торжественный ли день избранія лондонскаго лорда-мэра, или недавно появившійся въ свѣтъ "Журналъ Джентльмена"?
Но я увѣренъ, что все это творится къ лучшему. Всѣ эти ничтожныя вещи, о которыхъ я такъ сильно разболтался, исчезли, какъ осенній листъ, какъ тающій снѣгъ, какъ погибшія надежды и какъ подавленное честолюбіе, какъ умершіе милые сердцу друзья и какъ разорванная дорогая сердцу дружба. Я спокойно и даже съ удовольствіемъ сажусь на поверстный камень при окраинѣ большой дороги и, покуривая трубку, буду ждать, когда промчится мимо меня колесница жизни, когда пыль изъ подъ ея колесъ убѣлитъ сѣдиной мою голову: тогда... тогда и моя наступитъ очередь присоединиться къ числу предметовъ "минувшаго".
(Household words.)
"Современникъ", т. 40, 1853