Затем около часа говорил Чайковский. Говорил он очень элементарно, но искренне [...] развивал идею, что если может существовать коммуна, то только на религиозном основании. [...]
После его речи был перерыв, а после перерыва, запел Мережковский и пел он о вакханках, о Дионисе. Все это было интересно само по себе, но каждый говорил свое, а не на тему, на которую читал Шестов. [...]
За недостатком времени Мережковскому так и не удалось кончить, а Шестову многоречивые оппоненты даже не дали возможности сказать заключительного слова.
20 мая/2 июня.
Звонок. Отворяю. Гиппиус. Очень интересная. [...] Потом мы пошли с З. Н. в кухню. Я предложила ей отведать супа из куриных потрохов. Ей он очень понравился. Потом мы пили чай. К нам вышел Ян в зеленом халате:
-- Настоящий Иоанн Грозный! -- сказала она протяжно.
Заговорили о том, как ее продернули за то, что она в дневнике часто употребляет слово "еврей".
-- Какая же я антисемитка, когда в меня всегда евреи влюблялись.
Тогда мы, шутя, стали доказывать ей, что она и мучила их из-за антисемитизма. Она смеялась и рассказывала, как ее всегда называли "гойкой" и Волынский и Минский.
Потом она стала рассматривать халат Яна, подкладку, и просить Яна, чтобы он надел его наизнанку. Ян вышел в другую комнату и вернулся весь красный.