Кто будетъ осуждать меня? Многіе, безъ-сомнѣнія; и многіе, по своимъ понятіямъ, будутъ правы, потому-что я точно была недовольна своимъ скромнымъ положеніемъ въ торнфильдскомъ замкѣ. Что жь мнѣ дѣлать? Безпокойство, или, если угодно, неугомонная живость была въ моей натурѣ, и составляла существенную основу моего характера. Случалось очень-часто, я страдала невыразимо, и тогда моимъ единственнымъ утѣшеніемъ было -- ходить взадъ и впередъ по корридору третьяго этажа, среди общаго безмолвія и мрака. Умственный взоръ мой охотно останавливался на яркихъ видѣніяхъ и образахъ идеальной жизни, и внутреннее мое ухо съ жадностью прислушивалось къ безконечной повѣсти, созданной и безпрестанно разсказываемой моимъ воспламененнымъ воображеніемъ.
Часто, въ этихъ уединенныхъ прогулкахъ, я слышала смѣхъ Граціи Пуль, тотъ же неистовый, ужасный, неестественный смѣхъ, который поразилъ меня сначала. По-временамъ также я слышала ея эксцентрическій ропотъ, еще болѣе-странный и дикій, чѣмъ ея хохотъ. Иной разъ она была совершенно-спокойна; но выходили такіе дни, когда я никакимъ-образомъ не могла объяснить себѣ ея бѣшеныхъ звуковъ. Иногда я видала ее: она выходила изъ своей комнаты съ чашкой, блюдомъ или подносомъ въ рукахъ, отправлялась въ кухню, и черезъ нѣсколько минутъ опять возвращалась на свое мѣсто, не говоря по большей части ни одного слова. Этимъ, вовсе нероманическимъ появленіемъ, рѣшительно обезоруживалось любопытство, возбужденное ея изъустными странностями: она была самая обыкновенная, дюжинная женщина, не представлявшая никакого интереса для глазъ посторонняго наблюдателя. Я обнаруживала нѣкоторыя попытки вступить съ нею въ разговоръ; но Грація Пуль отдѣлывалась обыкновенно односложными отвѣтами, изъ которыхъ невозможно было вывести сколько-нибудь удовлетворительнаго заключенія.
Другіе члены домашней прислуги: кучеръ Джонъ и его жена, Лія -- горничная и Софи француженка-нянька -- были вообще люди смирные и добрые, но не замѣчательные ни въ какомъ отношеніи. Съ нянькой я обыкновенно говорила по-французски, и повременамъ разспрашивала ее о томъ городѣ, гдѣ она родилась; но во всѣхъ этихъ случаяхъ Софи отдѣлывалась неопредѣленными и сбивчивыми отвѣтами, подавлявшими всякое желаніе продолжать съ нею разговоръ.
Октябрь, ноябрь и декабрь прошли быстро. Однажды, передъ обѣдомъ, въ январѣ, мистриссъ Ферфаксъ просила меня дать отдыхъ Адели, по-случаю ея простуды, и какъ сама Адель подкрѣпляла эту просьбу съ такимъ усердіемъ, которое живо мнѣ напомнило всю прелесть этихъ случайныхъ рекреацій въ моемъ дѣтскомъ возрастѣ, то я охотно согласилась подарить ей этотъ праздникъ. Былъ прекрасный, тихій, хотя очень-холодный день; я очень утомилась за своими утренними занятіями въ библіотекѣ, а мистриссъ Ферфаксъ между-тѣмъ кстати изготовила письмо, которое нужно было отнести на почту. Надѣвъ салопъ и шляпку, я вызвалась отнести это посланіе въ сосѣднюю деревню, разсчитывая, что прогулка въ двѣ мили будетъ для меня и пріятна, и полезна. Когда ученица моя заняла мѣсто на своемъ маленькомъ стулѣ, подлѣ камина, въ комнатѣ мистриссъ Ферфаксъ, я принесла для ея забавы лучшую восковую куклу, поцаловала и ушла.
-- Revenez bientôt, ша bonne amie, ma chère mademoiselle Jeannette, кричала мнѣ Адель, когда я выходила изъ дверей.-- Я дала ей обѣщаніе воротиться какъ-можно-скорѣе.
По зимней дорогѣ, въ тихую, но весьма-холодную погоду, я бѣжала почти бѣгомъ до-тѣхъ-поръ, пока не согрѣлась; но потомъ, остановившись на минуту перевести духъ, я пошла медленно и съ наслажденіемъ анализировала чувство удовольствія, овладѣвшее мною въ этотъ часъ и въ этомъ мѣстѣ. На церковныхъ часахъ прогудѣло три, когда я проходила мимо колокольни; очарованіе этой поры заключалось въ наступающемъ мракѣ и въ постепенномъ ослабленіи дѣйствія солнечныхъ лучей. Я прошла около мили отъ Торнфильда, и находилась теперь въ просѣкѣ, замѣчательной дикими розами въ лѣтнее время, ежевикой и орѣхами осенью; но зимнее очарованіе этого мѣста заключалось въ его совершеннѣйшей пустынности и торжественномъ спокойствіи обнаженныхъ деревъ. Колебаніе воздуха не производило здѣсь ни малѣйшаго звука, потому-что не было между этими кустами ни остролистника, ни сосенъ, вѣчно-зеленыхъ, а голый боярышникъ и орѣховыя деревья были столько же неподвижны и безмолвны, какъ бѣлые камни, пересѣкавшіе середину дороги. Вдали, на широкомъ пространствѣ, по обѣимъ сторонамъ, виднѣлись только снѣжныя поля, гдѣ по-временамъ перепархивали запоздалыя птицы, спѣшившія укрыться въ своихъ теплыхъ гнѣздахъ.
Эта просѣка продолжалась вплоть до самой деревни, куда я шла съ письмомъ мистриссъ Ферфаксъ. Пройдя половину пути, я присѣла на кругломъ камнѣ, который служилъ указателемъ дороги въ поле. Подобравъ салопъ вокругъ себя, и запрятавъ руки въ муфту, я нисколько не чувствовала холода, хотя начинало морозить очень-сильно, что, между-прочимъ, показывалъ небольшой ручей, образовавшійся отъ недавней оттепели и теперь покрывшійся льдомъ. Я смотрѣла съ своего мѣста на Торнфильдъ, на его сѣрыя бойницы и лѣса, обращенные на западъ. Въ этомъ положеніи пробыла я до-тѣхъ-поръ, пока солнце не скрылось за деревьями, и не бросило изъ-за нихъ своихъ послѣднихъ багровыхъ лучей. Тогда я обратилась на востокъ.
Прямо передо мной, надъ высокимъ холмомъ, выплывалъ на безоблачное небо мѣсяцъ, еще блѣдный какъ облако, но уже освѣщавшій спокойное село, полу-скрытое между деревьями, надъ которыми высоко поднимался голубой дымъ, выходившій изъ трубъ деревенскихъ хижинъ. Несмотря на милю разстоянія отъ деревни, я, однакожъ, ясно могла слышать смутный гулъ, обличавшій проявленіе жизни. Ухо мое различало также журчаніе потоковъ, протекавшихъ въ незнакомыхъ для меня долинахъ, которыми была окружена эта деревня. Ничѣмъ болѣе не нарушалась торжественная тишина этого спокойнаго вечера.
Скоро, однакожъ, грубый и довольно-рѣзкій шумъ, обличившій вмѣстѣ конскій топотъ и звонъ металла, нарушилъ это безмолвіе природы и совсѣмъ уничтожилъ легкіе, едва-слышные переливы ручейковъ и смутнаго говора людей. Такъ, на картинѣ, твердая масса какой-нибудь скалы, или грубые пни большаго дуба, совершенно изглаживаютъ эффектъ воздушной лазури съ ея бирюзовымъ отливомъ отъ солнечныхъ лучей.
Шумъ становился яснѣе и яснѣе; конь приближался, хотя извилины лѣсистой дороги еще скрывали его отъ моихъ глазъ. Я только-что оставила свой камень, и остановилась на краю узкой дороги, въ намѣреніи переждать близкую, неминуемую встрѣчу. Въ тѣ дни была я молода, и пылкое воображеніе, пользуясь удобнымъ случаемъ, не преминуло представить моему умственному взору фантастическіе ряды свѣтлыхъ и темныхъ картинъ: сказочныя воспоминанія дѣтскихъ лѣтъ соединились теперь съ игривыми и живыми мечтами зрѣлой юности. Заслышавъ коня, приближавшагося медленнымъ и ровнымъ шагомъ, я вдругъ припомнила цѣлый рядъ волшебныхъ сказокъ, гдѣ, въ гигантскихъ размѣрахъ, обрисовался передо мной духъ Сѣверной-Англіи, по имени Гитрашъ, который, въ формѣ лошади, мула или огромной собаки, обозрѣваетъ пустынныя дороги, и встрѣчается иной разъ съ запоздалыми путешественниками, точь-въ-точь какъ этотъ конь, подходившій ко мнѣ.