-- И ты ѣдешь одна, Дженни? спросилъ онъ.
-- Одна. Мнѣ надобно собрать извѣстія объ одномъ изъ своихъ друзей.
Такой отвѣтъ, безъ всякаго сомнѣнія, долженъ былъ изумить молодыхъ дѣвушекъ, полагавшихъ до-сихъ-поръ, что у меня не было друзей кромѣ нихъ; но руководимыя чувствомъ деликатности, онѣ удержались отъ всякихъ объясненій. Діана спросила только, не опасно ли, при моемъ здоровьѣ, пускаться въ дальнюю дорогу, потому-что я была очень-блѣдна. Я отвѣчала, что моя слабость была слѣдствіемъ душевнаго разстройства, и что мое спокойствіе зависитъ именно отъ этой поѣздки.
Дальнѣйшія приготовленія къ отъѣзду производились тихо и спокойно, потому-что молодыя дѣвушки не пускались ни въ какія предположенія и разспросы. Я объяснила имъ разъ навсегда, что мои планы, до нѣкотораго времени, должны сохраняться въ глубокой тайнѣ, и это совершенно удовлетворило обѣихъ сестеръ, понимавшихъ, что не обо всемъ можно говорить даже самымъ искреннимъ друзьямъ.
Въ три часа пополудни я оставила Козье-Болото, и въ четверть пятаго стояла у Бѣлаго-Креста, дожидаясь дилижанса, который долженъ былъ отвезти меня въ Торнфильдъ. Среди безмолвія этихъ уединенныхъ дорогъ и пустынныхъ холмовъ, я услышала еще вдалекѣ стукъ подъѣзжавшаго экипажа. Это былъ тотъ же самый дилижансъ, откуда, годъ назадъ, я вышла въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ на эту самую почву -- съ отчаяніемъ въ душѣ, съ тоскою въ сердцѣ, безъ всякихъ опредѣленныхъ плановъ и цѣлей. Я махнула рукой, и кучеръ остановилъ лошадей. Я заплатила деньги и вошла, не имѣя теперь нужды разставаться съ своей послѣдней копейкой для уплаты прогоновъ. Путешествуя еще разъ по знакомой дорогѣ, я чувствовала себя въ положеніи почтоваго голубя, летѣвшаго домой съ письмомъ, привязаннымъ къ шеѣ.,
Это была поѣздка въ тридцать-шесть часовъ. Я отправилась отъ Бѣлаго-Креста во вторникъ послѣ обѣда, а въ слѣдующій четвергъ, рано поутру, экипажъ остановился поить лошадей у придорожнаго трактира, окруженнаго со всѣхъ сторонъ цвѣтущими полями, тучными пастбищами и живописными холмами. Я хорошо знала характеръ этой мѣстности, и понимала теперь, что путешествіе мое приближается къ концу. Привѣтствую васъ, знакомые холмы, поля, пріютно-мірный, ясный долъ -- привѣтствую васъ!
-- Далеко ли отсюда до Торнфильдскаго-Замка? спросила я трактирщика.
-- Двѣ мили, сударыня: дорога идетъ черезъ поля.
И такъ -- конченъ путь! Я вышла изъ дилижанса, отдала трактирщику на сбереженье свой дорожный узелокъ, поблагодарила кондуктора, кучера, и пошла впередъ по знакомой дорогѣ. Утренній лучъ блисталъ на вывѣскѣ трактира, и я прочла золотую надпись: "Гербъ Рочестера". Сердце мое запрыгало отъ восторга: я была уже на землѣ, принадлежащей моему другу. Но вдругъ нечаянная мысль поразила меня:
-- Чему ты радуешься, Дженни Эйръ? Быть-можетъ другъ твоего сердца далеко за Британскимъ-Каналомъ, и не видать тебѣ его какъ ушей своихъ. Пусть, однакожь, онъ не въ Торнфильдскомъ-Замкѣ: кто тамъ живетъ еще кромѣ него? Берта Месонъ, его сумасшедшая жена. Нечего тебѣ съ нимъ дѣлать: ты не смѣешь искать его присутствія, гіе смѣешь даже говорить съ нимъ. Напрасно ты пускалась въ такую дальнюю дорогу, и ужь лучше бы тебѣ оставаться на Козьемъ-Болотѣ. Стой, по-крайней-мѣрѣ, здѣсь, и не дѣлай впередъ ни одного шага. Разспроси этихъ людей около трактира: они могутъ разрѣшить всѣ твои недоумѣнія. Ступай къ трактирщику, и спроси: дома ли мистеръ Рочестеръ?