Его щеки и губы поблѣднѣли, какъ алебастръ.
-- Убью! Убиваю! Никогда бы вамъ не произносить этихъ словъ, возмутительныхъ, лживыхъ, неприличныхъ для женской натуры!.. Они обличаютъ несчастное состояніе вашей души, и заслуживаютъ самаго строгаго, неумолимаго осужденія; но я прощаю васъ, Дженни: добродѣтельный человѣкъ долженъ прощать своего ближняго даже до семидесяти-семи разъ.
Итакъ, все кончено! Искренно желая вырвать изъ его души слѣды своей первой обиды, я посѣяла въ ней новыя сѣмена непримиримаго раздора.
-- Теперь вы дѣйствительно будете меня ненавидѣть, сказала я.-- Безполезно съ этой минуты уговаривать васъ на мировую: ясно, что вы останетесь моимъ врагомъ на всю вѣчность.
Новая обида заключалась въ этихъ словахъ, тѣмъ болѣе жестокая, что они близко подходили къ правдѣ. Безкровная губа его на-минуту скорчилась и задрожала. Ясно, что я только изострила стальной гнѣвъ его. Сердце мое сжалось болѣзненной тоской.
-- Вы ужасно перетолковываете мои слова, сказалъ онъ: -- сообщая имъ чудовищный, безчеловѣчный смыслъ. Я не имѣю ни малѣйшаго намѣренія огорчать или мучить васъ: повѣрьте въ этомъ моей совѣсти.
Горькая и вмѣстѣ саркастическая улыбка омрачила его лицо. Онъ бросилъ на меня презрительный взглядъ и продолжалъ:
-- Стало-быть вы берете назадъ свое слово, и не хотите ѣхать въ Индію?
-- Совсѣмъ нѣтъ: я готова ѣхать, какъ сотрудница миссіонера.
Послѣдовало продолжительное молчаніе. Какой родъ борьбы совершался этимъ временемъ въ его груди, мнѣ неизвѣстно: его глаза искрились какимъ-то необыкновеннымъ блескомъ, и странныя тѣни пробѣгали по его лицу. Наконецъ онъ сказалъ;