Но увѣряю васъ, читатель, что духъ мстительности не находилъ никакого мѣста въ груди Сен-Джона, и его натура стояла выше низкаго удовольствія мести. Совсѣмъ напротивъ: какъ практическій философъ, онъ былъ весь проникнутъ смиреніемъ и крайнею снисходительностью къ своимъ ближнимъ, до такой степени, что готовъ былъ щадить даже волосы на головѣ своего заклятаго врага. Онъ простилъ меня за то, что я имѣла неосторожность обнаружить презрѣніе къ его особѣ; но онъ не забывалъ моихъ словъ, и неспособенъ былъ забыть ихъ въ-продолженіе всей моей и его жизни. Какъ-скоро онъ обращался ко мнѣ, я видѣла по его глазамъ, что эти несчастныя слова были написаны на воздухѣ между нимъ и мною: когда я говорила, они звучали въ моемъ голосѣ для его ушей, и эхо ихъ раздавалось въ каждомъ его отвѣтѣ.
Совсѣмъ не думая уклоняться отъ разговоровъ со мноіо, онъ продолжалъ, по-обыкновенію, каждое утро призывать меня къ своей конторкѣ для санскритскихъ лекцій; но здѣсь-то именно я и должна была убѣдиться, что онъ владѣлъ удивительнымъ искусствомъ отнимать всякую жизнь отъ каждой фразы и отъ каждаго жеста. Духъ прежняго одобренія и участья замеръ въ его груди однажды навсегда. Онъ буквально пересталъ быть для меня человѣкомъ изъ плоти и крови: вмѣсто глазъ, я видѣла подъ его мраморнымъ челомъ какіе-то холодные, яркіе камни голубаго цвѣта, и на-мѣсто языка, болтался въ его ушахъ какой-то говорящій инструментъ -- и больше ничего.
Все это было для меня утонченной и медленной пыткой, раздуваемой мелкимъ огнемъ негодованія, который сожигалъ всю мою внутренность. Теперь-то я поняла лучше и нагляднѣе всего, какъ этотъ добрый человѣкъ, сдѣлавшись моимъ мужемъ, могъ убить меня съ самою чистою и спокойною совѣстью, не вытянувъ изъ моихъ жилъ ни одной капли крови. Особенно я узнала это послѣ своихъ попытокъ вновь пріобрѣсти его благосклонность. Никакой жалости, никакого состраданія! Онъ не чувствовалъ никакой неловкости или внутренняго безпокойства отъ разрыва дружеской связи, и въ немъ не обнаруживалось ни малѣйшей жажды къ примиренію: случалось, что слезы мои крупными каплями падали на страницу книги, которую мы читали; но это не производило на него никакого впечатлѣнія, какъ-будто въ-самомъ-дѣлѣ, въ груди его лежалъ кусокъ желѣза или камня вмѣсто сердца. Между-тѣмъ съ своими сестрами былъ онъ теперь гораздо ласковѣе и радушнѣе, какъ-будто разсчитывалъ что этотъ контрастъ ощутительнѣе и сильнѣе долженъ мнѣ показать мою опалу. И эта мѣра, я увѣрена, была опять слѣдствіемъ его принципа, но не злобы.
Вечеромъ, наканунѣ отъѣзда, я увидѣла его гуляющимъ въ саду передъ захожденіемъ солнца. Живѣе чѣмъ когда-либо я припомнила, что этотъ человѣкъ, несмотря на свое отчужденіе, все же нѣкогда избавилъ меня отъ смерти, и былъ теперь моимъ близкимъ родственникомъ: мысль о примиреніи и возобновленіи дружескаго союза еще разъ мелькнула въ моей головѣ. Я подошла къ нему въ ту пору, какъ онъ облокотился о садовую калитку.
-- Сен-Джонъ, я страдаю оттого, что вы сердитесь на меня. Будемте опять друзьями.
-- Я надѣюсь, что мы друзья, отвѣчалъ онъ, продолжая наблюдать восходъ луны, и не перемѣняя своей позы.
-- Нѣтъ, Сен-Джонъ, мы перестали быть друзьями: вы это знаете.
-- Не-ужь-то? Вы, однакожь, ошибаетесь. Я по-крайней-мѣрѣ, съ своей стороны желаю вамъ всякаго добра.
-- Вѣрю, Сен-Джонъ, и знаю, что вы неспособны желать зла своимъ ближнимъ; но я ваша родственница, и мнѣ естественно ожидать отъ васъ любви, переходящей за предѣлы этой общей филантропіи.
-- Конечно, конечно, сказалъ онъ: -- ваше желаніе имѣетъ въ нѣкоторомъ родѣ свою справедливую сторону.