Оставляя въ-сторону всякую гордость, я побѣжала за нимъ, и дѣйствительно нашла его въ сѣняхъ на лѣстничной ступени.
-- Спокойной ночи вамъ, Сен-Джонъ! сказала я.
-- Спокойной ночи! повторилъ онъ холоднымъ тономъ.
-- Прощайте, Сен-Джонъ!
-- Прощайте!
-- Что жь вы не даете мнѣ вашей руки? прибавила я.
Нехотя протянулъ онъ свою руку, и слегка притронулся до моихъ пальцевъ. Ясно, что онъ глубоко огорчился событіемъ нынѣшняго дня: ни ласковая предупредительность, ни слезы не могли имѣть успокоительнаго вліянія на его сердце. О счастливомъ примиреніи нечего было и думать: ни улыбки на устахъ, ни великодушнаго слова! Но какъ практическій философъ, былъ онъ снисходителенъ и терпѣливъ: отвѣчая на мою просьбу о прощеніи, онъ сказалъ, что не имѣетъ обыкновенія таить и лелѣять обиды въ своемъ сердцѣ, и что онъ обязанъ прощать даже своихъ враговъ.
Съ этимъ отвѣтомъ Сен-Джонъ оставилъ меня. Ужь было бы гораздо лучше и сноснѣе, еслибъ онъ просто оттолкнулъ меня.
ГЛАВА VIII.
На-перекоръ своему обѣщанію, онъ не уѣхалъ въ Кембриджъ на другой день, и эта поѣздка отложена была на недѣлю. Въ-продолженіе этого времени, онъ заставилъ меня испытать очевиднѣйшимъ образомъ, какое наказаніе можетъ добрый, но суровый человѣкъ, неумолимый въ своемъ принципѣ, налагать на особу, имѣвшую несчастіе оскорбить его своимъ поступкомъ. Не обнаруживая враждебныхъ дѣйствій, и не произнося въ укоръ ни одного слова, онъ тѣмъ не менѣе давалъ мнѣ знать каждую минуту, что я состою подъ его неумолимой опалой.