Былъ онъ учитель терпѣливый, ласковый, и въ то же время взъискательный до мелочей. Онъ заранѣе былъ увѣренъ, что я должна оказывать быстрые успѣхи, и когда желанія его отчасти оправдались, онъ свидѣтельствовалъ свое одобреніе открыто, поощряя меня къ дальнѣйшимъ трудамъ. Мало-по-малу онъ пріобрѣлъ надо мной совершеннѣйшую власть, лишившую меня произвольной возможности располагать своими мыслями и дѣйствіями: его похвалы и замѣчанія стѣсняли меня гораздо-больше, чѣмъ равнодушіе его. Я не могла громко говорить или смѣяться, когда онъ былъ подлѣ, потому-что каждый разъ непобѣдимый инстинктъ напоминалъ мнѣ, что живость моя была для него противна. Вполнѣ увѣренная, что ему нравятся только серьёзныя занятія и серьёзное расположеніе духа, я была въ его присутствіи смирна какъ, овечка, и не смѣла иной-разъ перейдти съ одного мѣста на другое. Какая-то чарующая сила оковывала мою волю и подчиняла ее чуждой власти. Когда онъ говорилъ -- "ступай" -- я шла; "поди сюда", и я опять приходила къ нему. Такое стѣсненіе, равное почти уничтоженію личности, было иной-разъ невыносимымъ для меня.
Однажды ночью, передъ тѣмъ какъ ложиться спать, кузины и я пришли, по-обыкновенію, пожелать ему спокойной ночи. Онъ, какъ водится, поцаловалъ своихъ сестеръ, и, какъ всегда дѣлалъ, пожалъ мнѣ руку. Діана, бывшая тогда въ веселомъ расположеніи духа, вздумала позабавиться надъ своимъ степеннымъ братцемъ:
-- Сен-Джонъ! воскликнула она:-- ты называешь Дженни своей сестрой: что жь мѣшаетъ тебѣ обходиться съ ней, какъ съ нами? Поцалуй ее.
И она толкнула меня къ нему. Эта выходка съ ея стороны показалась мнѣ верхомъ безразсудства; но прежде-чѣмъ я опомнилась отъ изумленія, Сен-Джонъ склонилъ ко мнѣ свою голову, привелъ свое греческое лицо въ уровень съ моимъ, вперилъ въ мои глаза вопросительный взглядъ, и -- поцаловалъ меня. Если бы существовали на свѣтѣ поцалуи мраморные, ледяные или чугунные, я бы не задумавшись причислила къ этому разряду тогдашнее привѣтствіе своего глубокомысленнаго кузена; но есть, конечно, или по-крайней-мѣрѣ, могутъ быть поцалуи эксперименталъные, и таковъ былъ поцалуй мистера Сен-Джона. Чмокнувъ меня въ губы съ величавымъ спокойствіемъ и важностью, онъ изучалъ, казалось, на моей физіономіи результатъ своего облобызанія, и вскорѣ убѣдился, что таковой результатъ не былъ сопровождаемъ явленіями поразительными и рѣзкими: вмѣсто-того, чтобъ покраснѣть, какъ маковъ цвѣтъ, я немного поблѣднѣла, чувствуя, что этотъ поцалуи былъ какъ-бы печатью, приложенною къ моимъ оковамъ. Съ той поры, церемонія прощальнаго лобзанья, съ одинаковымъ спокойствіемъ, производилась каждый вечеръ.
Съ каждымъ днемъ старалась я больше-и-больше пріобрѣтать благосклонность мистера Сен-Джона; но для этого мнѣ надлежало почти отказаться отъ своей собственной природы, задушить способности своей души, сообщить превратное направленіе своимъ наклонностямъ и обречь себя на занятія, къ которымъ я не имѣла ни малѣйшаго призванія. Онъ хотѣлъ возвести меня на недосягаемую высоту, и каждый часъ я должна была выбиваться изъ силъ, чтобъ ближе подойдти къ идеалу, на который онъ указалъ мнѣ; но я чувствовала въ то же время, что осуществить этотъ идеалъ было для меня столько же невозможно, какъ сообщить классическую правильность чертамъ своего лица, или придать голубой цвѣтъ своимъ зеленымъ глазамъ.
Но не одна власть неумолимаго профессора-кузена тяжелымъ бременемъ давила мою душу: было еще тайное зло, изсушавшее источникъ моего счастья. Это зло скрывалось для меня въ мучительной неизвѣстности.
Читатель ошибется, если подумаетъ, что, среди всѣхъ этихъ перемѣнъ, я забыла мистера Рочестера. Совсѣмъ нѣтъ: мысль о немъ неизгладимо напечатлѣлась въ моей душѣ, какъ эпитафія на могильномъ памятникѣ, которую рука времени сотретъ не иначе какъ вмѣстѣ съ мраморомъ, гдѣ ее вырѣзали. Тоскливое желаніе узнать его судьбу преслѣдовало меня на всякомъ мѣстѣ: въ Мортонѣ, одинокая въ своей хижинѣ, я думала о немъ каждый вечеръ, и теперь, въ домѣ родственниковъ, свободная по ночамъ отъ индійскихъ лекцій, мечтала я о немъ въ своей уединенной спальнѣ.
Въ-продолженіе дѣловой корреспонденціи съ мистеромъ Бриггсомъ насчетъ завѣщанія покойнаго дяди, я освѣдомлялась, не знаетъ ли онъ чего-нибудь о мѣстопребываніи мистера Рочестера и о состояніи его здоровья; но Бриггсъ, какъ догадывался Сен-Джонъ, ничего не зналъ о владѣльцѣ Торнфильдскаго-Замка. Тогда я написала къ мистриссъ Ферфаксъ, требуя отъ нея такихъ же извѣстій. Я разсчитывала немедленно получить отъ цея удовлетворительный отвѣтъ; но прошло двѣ недѣли, и, къ величайшему изумленію, не было отвѣта отъ доброй старушки! Два мѣсяца прошло, почта приходила и уходила -- не было отвѣта отъ мистриссъ Ферфаксъ!
Не затерялось ли мое письмо? Очень можетъ быть. Я написала въ другой разъ. Возобновленная надежда свѣтилась слабымъ заревомъ въ-продолженіе нѣсколькихъ недѣль, и потомъ опять мракъ отчаянія послѣдовалъ за ней: ни одной строчки, ни одного слова не привезли ко мнѣ на Козье-Болото. Я страдала невыразимо.
Наступила весна -- не на радость для меня. Благотворные лучи весенняго солнца, оживлявшіе всю природу, не могли возстановить ослабѣвшихъ силъ души моей и тѣла. Діана старалась развлечь меня, развеселитъ, говорила, что у меня болѣзненный видъ, и желала отправиться вмѣстѣ со мною къ приморскимъ берегамъ. Сен-Джонъ утверждалъ, что это ни къ-чему не поведетъ: разсѣяніе, говорилъ онъ, безполезно для меня; что серьёзныя занятія, лучше всякихъ ваннъ и всякаго воздуха, могутъ возстановить мой ослабѣвшій организмъ. До-сихъ-поръ не было у, меня никакой цѣли впереди: надобно чѣмъ-нибудь наполнить и осмыслить мою жизнь. И вотъ, индустанскіе уроки, съ каждымъ днемъ принимали обширнѣйшій размѣръ: я трудилась какъ безумная, ломая свою голову надъ тарабарскою грамотою, которой предназначено было восполнить предполагаемую пустоту моей души. Мистеръ Сен-Джонъ считалъ теперь своей обязанностью быть учителемъ взъискательнымъ и строгимъ.