-- Хижина моя чиста, опрятна и хорошо защищена отъ непогоды; моя мебель очень-удобна, и въ ней нѣтъ никакого недостатка. Все что я вижу, заставляетъ меня благодарить особъ, позаботившихся съ такимъ комфортомъ устроить мое новое помѣщеніе. Глупо и нелѣпо было бы съ моей стороны жалѣть объ отсутствіи ковра, софы и серебрянаго прибора: не далѣе какъ за пять недѣль я была безпріютною бродягой, отверженной обществомъ людей, между-тѣмъ-какъ теперь у меня свой домикъ, свои дѣла и свой кругъ знакомыхъ. Тужить мнѣ не о чемъ, и я обязана благодарить судьбу.
-- Но уединеніе должно тяготить васъ, по-крайней-мѣрѣ на первый разъ: маленькій домикъ вашъ пустъ и мраченъ.
-- Я еще не успѣла насладиться чувствомъ своего покоя: тѣмъ-менѣе можетъ бременить меня еще неиспытанное чувство одиночества.
-- Очень-хорошо, я начинаю быть увѣреннымъ, что вы дѣйствительно довольны своимъ положеніемъ; во-всякомъ-случаѣ благоразуміе должно внушить вамъ, что еще слишкомъ-рано уступать неопредѣленному и безотчетному чувству страха. Я не знаю и, конечно, не могу знать, что вы оставили позади себя; но я совѣтую вамъ твердо противиться искушенію возвратиться на прежній путь жизни: продолжайте, по-крайней-мѣрѣ нѣсколько мѣсяцевъ, идти безостановочно по своей новой дорогѣ.
--Такъ и сама я думаю, отвѣчала я.-- Сен-Джонъ продолжалъ
"Трудно обуздывать свои врожденныя наклонности и противиться стремленіямъ природы: необходимость иной-разъ обрекаетъ насъ на подобную борьбу, это я знаю по собственному опыту. Мы сами отчасти имѣемъ возможность устроивать свою судьбу, и не стоитъ упадать духомъ или приходить въ отчаяніе, когда обстоятельства принимаютъ неожиданный оборотъ, противорѣчащій нашимъ заносчивымъ желаніямъ: наше дѣло въ такихъ случаяхъ -- искать другой пищи для души, столько же, или пожалуй, еще болѣе сильной и чистой, чѣмъ недоступный плодъ, запрещенный неумолимой судьбой: узкая и тернистая тропинка жизни, устроенная случайными обстоятельствами, должна быть, усиліями нашего духа, превращена въ прямую, широкую и гладкую дорогу, гдѣ могъ бы образоваться полный просторъ для нашей дѣятельности и высшихъ стремленій нашей воли.
"За годъ передъ этимъ, я считалъ себя вполнѣ несчастнымъ и бѣдственнымъ созданіемъ, потому-что, казалось мнѣ, я сдѣлалъ непростительную ошибку, принявъ на себя пасторскую должность, однообразную, скучную, утомительную и совершенно несогласную съ моими пылкими наклонностями. Я пламенѣлъ желаніемъ дѣятельной свѣтской жизни, мечталъ о блистательномъ поприщѣ литтератора, артиста, оратора, дипломата, и сердце мое, подъ скромной одеждой сельскаго викарія, горѣло неутолимой жаждой славы и высокихъ подвиговъ на широкой дорогѣ общественной жизни. Моя судьба казалась мнѣ жалкою, ничтожною, и я готовъ былъ умереть въ безсильной борьбѣ съ самимъ-собою. Но прошла наконецъ и совсѣмъ исчезла область безвыходнаго мрака, и яркій спѣтъ озарилъ меня со всѣхъ сторонъ: тѣсные предѣлы бытія моего распространилось до безконечности, и я вдругъ понялъ свое высокое призваніе, гдѣ нужны въ одинаковой степени -- искусство и сила, мужество и краснорѣчіе, трудъ и вдохновеніе -- всѣ лучшія качества оратора, дипломата, писателя, артиста.
"Миссіонеромъ я рѣшился быть, миссъ Дженни Элліотъ. Съ той минуты состояніе моего духа измѣнилось, разорвались оковы, стѣснявшія дѣятельность моихъ способностей, и отъ прежней жизни осталась только тихая грусть, которую должно исцѣлить время. Старикъ-отецъ противился моему намѣренію: но теперь, послѣ его смерти, я не вижу болѣе никакихъ законныхъ препятствій: остается только устроить нѣкоторыя дѣла, пріискать наслѣдника для мортонскаго прихода, распорядиться на-счетъ прародительскаго дома и наслѣдственной усадьбы, побѣдить въ себѣ родственныя чувства привязанности, дружбы и любви -- выдержать эту послѣднюю борьбу съ человѣческими слабостями, и тогда -- прощай Европа! Востокъ будетъ новымъ моимъ отечествомъ и новымъ поприщемъ для моей дѣятельности."
Говоря такимъ-образомъ сжатымъ и подавленнымъ, хотя довольно-выразительнымъ голосомъ, онъ, смотрѣлъ не на меня, а на солнечный закатъ, бывшій также предметомъ и моихъ наблюденій. Онъ и я стояли задомъ къ тропинкѣ, ведущей черезъ поле къ моему домику. Нельзя было разслышать шаговъ на травянистой почвѣ: журчаніе рѣки, протекавшей въ долинѣ, было единственнымъ убаюкивающимъ звукомъ этого часа и этой тихой сцены. Не мудрено, что мы оба вздрогнули, когда веселый голосъ, звучный и пріятный какъ серебряный колокольчикъ, раздался подлѣ насъ.
-- Добрый вечеръ, мистеръ Риверсъ. Добрый вечеръ и тебѣ Карло! Ваша собака, милостивый государь, гораздо-внимательнѣе къ своимъ друзьямъ: она насторожила уши и завиляла хвостомъ, когда я только -- что показалась на концѣ поля, а вы преспокойно стоите-себѣ, даже и теперь, ко мнѣ спиною.