Съ этими словами онъ сѣлъ въ кресло на другой сторонѣ комнаты, и сдѣлалъ повелительный жестъ, чтобъ я остановилась передъ нимъ.

Джону Риду было четырнадцать лѣтъ, и онъ уже давно учился въ школѣ. Я была моложе его четырьмя годами, и казалась, въ сравненіи съ нимъ настоящимъ ребенкомъ. Дюжій, толстый, широколицый и широкоплечій, онъ сформировался слишкомъ-рано, и никто на видъ не далъ бы ему менѣе восьмнадцати лѣтъ. Привычка обжираться за столомъ сдѣлала его жолчнымъ, и сообщила его отвислымъ щекамъ какое-то звѣрское выраженіе. Глаза его, заплывшіе жиромъ, обличали безсмысліе скота, самодовольнаго и безстыднаго. Ему на этотъ разъ слѣдовало быть въ школѣ; но матушка, "въ уваженіе къ его слишкомъ-нѣжному здоровью", взяла его домой мѣсяца на два. Мистеръ Мильсъ, школьный учитель, утверждалъ, что дитя могло бы наслаждаться совершеннѣйшимъ здоровьемъ, если бы ему поменьше присылали сдобныхъ пирожковъ и разныхъ затѣйливыхъ сластей; но материнское сердце не довольствовалось такимъ грубымъ объясненіемъ, мистриссъ Ридъ была увѣрена, что шафранный цвѣтъ ея сынка гораздо естественнѣе объясняется чрезмѣрнымъ прилежаніемъ къ школьнымъ трудамъ, и, можетъ-быть, еще чрезмѣрною тоскою его нѣжной любящей натуры, оторванной отъ домашняго крова,

Джонъ Ридъ не слишкомъ-любилъ свою мать и сестеръ, и питалъ рѣшительное отвращеніе ко мнѣ. Онъ бранилъ, тормошилъ и наказывалъ меня не два или три раза въ недѣлю, не однажды или дважды въ день, но рѣшительно всегда, каждый день и почти каждый часъ. Я боялась его всѣми силами души, и трепетала всѣми членами при одномъ его приближеніи. Случалось даже, что я чуть не падала въ обморокъ отъ страха. При всемъ томъ, не было для меня никакой защиты противъ его угрозъ и наказаній; слуги боялись оскорбить своего молодаго господина, и не принимали моей стороны, а мистриссъ Ридъ была слѣпа и глуха къ неистовымъ продѣлкамъ своего сынка: она никогда не видала, что онъ меня бьетъ, никогда не слышала, какъ онъ издѣвается надо мной, хотя то и другое нерѣдко происходило въ ея присутствіи,

Привыкнувъ къ безпрекословному повиновенію, я немедленно подошла къ кресламъ, гдѣ сидѣлъ мой мучитель. Минуты съ три мистеръ Джонъ забавлялся тѣмъ, что высовывалъ свой длинный языкъ изъ широкой пасти, и дразнилъ меня разными отвратительными гримасами. Это было только прелюдіей, за которой, я знала, должны послѣдовать удары. Я стояла молча, склонивъ голову, и душа моя въ эту минуту была проникнута непобѣдимымъ отвращеніемъ къ безжалостному и гадкому мучителю. Не знаю, прочелъ ли мистеръ Джонъ это чувство на моемъ лицѣ, только, не говоря ни слова, онъ ударилъ меня со всего размаха. Я зашаталась и отпрянула отъ его креселъ на нѣсколько шаговъ.

-- Это тебѣ подарокъ за твой безстыдный отвѣтъ мамашѣ, сказалъ молодой извергъ: -- за подлое укрывательство отъ меня на окнѣ, и, наконецъ, за твой наглый взоръ, который ты теперь осмѣлилась бросить на меня, негодная крыса!

Привыкнувъ къ этимъ позорнымъ выходкамъ, я никогда не рѣшалась на нихъ отвѣчать, ни взоромъ, ни жестомъ, ни словами. Вся забота моя была лишь въ томъ, чтобъ мужественно перенесть ударъ, который неизбѣжно слѣдовалъ за обидой.

-- Что ты дѣлала за этой занавѣской? спросилъ мистеръ Джонъ,

-- Читала.

-- Покажи книгу.

Я воротилась къ окну и принесла.