-- Дженни! будешь ли ты слушаться внушеній здраваго разсудка? Говоря это, онъ приложилъ свои губы къ моему уху.-- Видишь ли, Дженни, я долженъ буду употребить насиліе, если ты не сдѣлаешься благоразумнѣе.
Его голосъ дрожалъ, и взгляды выражали необузданное своеволіе человѣка, готоваго на всѣ крайности, послѣ продолжительнаго заключенія въ тюрьмѣ. Покажи я въ эту минуту отвращеніе, страхъ или намѣреніе бѣжать, Богъ-знаетъ, чѣмъ бы кончилась его и моя судьба! Но я не боялась ничего, рѣшительно ничего: я чувствовала въ себѣ присутствіе внутренней силы, и сознаніе неограниченнаго вліянія поддерживало меня. Кризисъ былъ опасенъ, но въ немъ заключалось очарованіе своего рода, подобное тому, какое, можетъ-быть, испытываетъ Индіецъ, когда скользитъ на своемъ утломъ челнокѣ по быстрому потоку. Я встала съ мѣста, взяла его за руку, и сказала ласковымъ тономъ:
-- Садитесь: и стану говорить съ вами, сколько вамъ угодно, и буду васъ слушать съ неограниченнымъ терпѣніемъ.
Онъ сѣлъ, но не вдругъ возобновилъ свой разговоръ. Долго я удерживала свои слезы, и до-сихъ-поръ употребляла неимовѣрныя усилія -- подавить свое внутреннее волненіе, зная очень-хорошо, что ему непріятно будетъ видѣть плачущую женщину; но теперь, напротивъ, былъ удобный случаи дать полную волю слезамъ: это могло развлечь его и сообщить другое направленіе его мыслямъ. Я принялась рыдать.
Скоро онъ началъ умолять, чтобъ я успокоилась: я отвѣчала, что не могу быть спокойной, если только будетъ продолжаться его раздражительное состояніе.
-- Но я не сердитъ, Дженни, повѣрь мнѣ: я только люблю тебя нѣжно и пламенно, а ты, между-тѣмъ, безпрестанно озадачиваешь меня своими ледяными взорами: это невыносимо, Дженни! Успокойся, мой другъ; оботри свои глаза.
Смягченный и разнѣженный голосъ служилъ неоспоримымъ доказательствомъ кроткой настроенности его духа. Я прекратила рыданія. Нѣсколько минутъ мы сидѣли молча; но вдругъ ему вздумалось облокотить свою голову на мое плечо: я поспѣшила встать съ своего мѣста.
-- Дженни! Дженни! воскликнулъ онъ такимъ отчаянно-грустнымъ тономъ, что сердце мое готово было разорваться на части: -- такъ ты не любишь меня? Ты увлеклась только моимъ положеніемъ въ свѣтѣ и титуломъ жены знатнаго джентльмена? И вотъ теперь, когда исчезла для меня надежда сдѣлаться твоимъ мужемъ, ты избѣгаешь моего прикосновенія, какъ-будто я превратился въ обезьяну или жабу.
Эти слова терзали меня невыразимо; но что мнѣ оставалось дѣлать или говорить? Вѣроятно ничего бы я не сдѣлала, и ничего не сказала, еслибъ не была увлечена непреодолимымъ желаніемъ пролить успокоительный бальзамъ на страждущую душу.
-- Я люблю васъ, сэръ, сказала я:-- люблю болѣе всего на свѣтѣ и болѣе чѣмъ когда-либо; но я не могу, не смѣю, и не должна подчиняться своей страсти: это признаніе вы слышите отъ меня въ послѣдній разъ.