Но противъ этого страшнаго отвѣта вооружились теперь всѣ силы моей души и чувства сердца. Подобныя слова казались невыносимыми для моего слуха. Что я больше не невѣста Эдуарда Рочестера, это еще меньшая и довольно-слабая часть моего горя; что я проснулась отъ своихъ великолѣпныхъ сновъ, и нашла ихъ несбыточными при столкновеніи съ дѣйствительной жизнью, это, конечно, большая бѣда, но у меня достанетъ твердости духа покориться безпрекословно своей скромной долѣ; но, что я должна оставить мистера Рочестера сію же минуту, оставить однажды навсегда и безъ всякой надежды свидѣться съ нимъ въ этомъ мірѣ -- нѣтъ, это ужасно, нестерпимо, и я не могу на это рѣшиться!
И однакожь, нечего больше дѣлать, повторялъ холодный разсудокъ. Бѣжать изъ Торнфильда -- мой долгъ, моя непремѣнная обязанность. Борьба съ собственными рѣшеніями становилась сильнѣе и сильнѣе въ моей груди: я желала даже ослабѣть совершенно, чтобъ избѣжать страшнаго перехода къ дальнѣйшимъ страданіямъ, неизбѣжно ожидавшимъ меня впереди; но разсудокъ, сдѣлавшись неумолимымъ тираномъ, схватилъ за горло мою страсть, осыпалъ ее грозными упреками, и поклялся, рано или поздно, вырвать ее съ корнемъ изъ моей души.
-- Но ты терзаешь меня безъ пощады! вскричала я въ ужасномъ отчаяніи.-- Пусть кто-нибудь другой явится ко мнѣ на помощь!
-- Никто не поможетъ тебѣ! былъ холодный отвѣтъ.-- Вооружись всею крѣпостью своего духа, вырви свой правый глазъ, отруби свою правую руку; пусть твое сердце сдѣлается жертвой, принесенной для умилостивленія раздраженной судьбы.
Я вскочила внезапно, пораженная ужасомъ при этомъ пронзительномъ голосѣ, возникавшемъ въ глубинѣ моей собственной души. Теперь, когда я стояла на ногахъ, голова моя закружилась, въ глазахъ зарябило, и я поняла, что организмъ мой ослабѣлъ до изнеможенія: послѣ безсонной ночи, въ этотъ день я ничего не ѣла и не пила, потому-что поутру мнѣ было не до завтрака.
И теперь только, съ замираніемъ сердца, я вспомнила, что, во все время моего затворничества въ этой одинокой кельѣ, никто не приходилъ освѣдомиться о моемъ здоровьѣ, никто не спрашивалъ меня и не приглашалъ сойдти внизъ: маленькая Адель не стучалась въ дверь моей комнаты, и даже мистриссъ Ферфаксъ не сочла нужнымъ явиться ко мнѣ съ своими материнскими наставленіями. "Друзья всегда позабываютъ тѣхъ, отъ кого отступается счастье", бормотала я, отпирая дверь и выходя изъ своей комнаты. Неожиданное препятствіе задержало меня у порога: голова моя все-еще кружилась, потускнѣвшее зрѣніе не различало предметовъ, и члены были слабы. Потерявъ равновѣсіе, я упала, но не на полъ: протянутая рука удержала меня. Когда я мало-по-малу пришла въ себя, то увидѣла, что меня держалъ въ своихъ объятіяхъ мистеръ Рочестеръ, сидѣвшій въ креслахъ у порога моей комнаты.
-- Вотъ, наконецъ, я вижу тебя! сказалъ онъ.-- Долго я ожидалъ тебя и слушалъ на этомъ мѣстѣ, но никакой звукъ, никакой шорохъ не доходилъ до моихъ ушей: еще минутъ пять этой могильной тишины, и я былъ бы принужденъ, какъ разбойникъ, выломать твою дверь. Итакъ, Дженни, ты избѣгаешь меня? Ты запираешься и грустишь одна? Я, напротивъ, думалъ, что ты прійдешь въ мою комнату и будешь упрекать меня. Ты раздражительна и вспыльчива: я ожидалъ какой-нибудь сцены въ этомъ родѣ. Я приготовился къ горячему потоку слезъ, которымъ слѣдовало пролиться на мою грудь; но вышло на повѣрку, что ихъ принялъ безчувственный полъ или твой измоченный платокъ. Впрочемъ, кажется, я ошибаюсь: ты совсѣмъ не плакала! Я вижу блѣдныя щеки, потускнѣвшіе глаза, но не замѣчаю на нихъ остатка слезъ. Слѣдовательно, твое сердце плакало кровью?.. Что же? Нѣтъ и теперь для меня ни упрековъ, ни жалобъ, ни рыданій,-- ничего нѣтъ, что бы способно было взволновать мою душу? Ты сидишь спокойно тамъ, гдѣ я тебя посадилъ, и смотришь на меня усталыми, страдательными глазами. Дженни, я никогда не думалъ оскорбить тебя. Еслибъ человѣкѣ, имѣвшій одну только овечку, милую для него какъ дочь и раздѣлявшую съ нимъ его любимыя кушанья, нечаянно какъ-нибудь зарѣзалъ ее на бойнѣ, повѣрь, онъ далеко не такъ жалѣлъ бы, о своей кровавой ошибкѣ, какъ я оплакиваю оскорбленіе, нанесенное тебѣ. Дженни, простишь ли ты меня когда-нибудь?
Читатель! я простила его отъ чистаго сердца въ эту же минуту. Нельзя передать на человѣческомъ языкѣ этого глубокаго раскаянія, выражавшагося въ его взорѣ, этого истиннаго сожалѣнія, которымъ было проникнуто каждое его слово, и, что всего важнѣе, этой неизмѣнной любви, озарявшей всю его физіономію. Я простила ему все, читатель, но еще не словами и не внѣшними знаками.
-- Ты считаешь меня безчестнымъ человѣкомъ, Дженни? спросилъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, удивляясь, вѣроятно, моему упорному молчанію, которое, впрочемъ, скорѣе происходило отъ слабости, чѣмъ отъ обдуманнаго упрямства.
-- Да, сэръ.