И однакожь, куда дѣвалась вчерашняя Дженни Эйръ? Гдѣ ея жизнь? Гдѣ ея мечты, смѣлыя надежды?
Нѣтъ болѣе Дженни Эйръ, этой пылкой, восторженной, ожидающей женщины и счастливой невѣсты: жизнь ея поблекла, мечты увяли, надежды исчезли, и на мѣстѣ ея явилась опять холодная, одинокая дѣвушка. Зимній морозъ насталъ среди лѣта; декабрская буря забушевала въ половинѣ іюня; ледъ замуравилъ созрѣвшіе яблоки, и отцвѣтающія розы занесены глубокимъ сугробомъ. Сѣнокосы и нивы покрылись снѣжнымъ саваномъ; цвѣтники исчезли, и дорожки вокругъ нихъ сдѣлались непроходимыми; рощи, которыя, не далѣе какъ за двѣнадцать часовъ, красовались своими широкими и густыми листьями, были теперь обнажены, опустошены и казались сосновыми лѣсами вѣчно-холодной Норвегіи. Умерли мои надежды, пораженныя ангеломъ-истребителемъ, который нѣкогда въ одну ночь сразилъ всѣхъ первенцевъ Египта. Я взглянула на желанія, взлелѣянныя моимъ сердцемъ: еще вчера были они въ полномъ цвѣтѣ, а теперь казались холодными, блѣдными трупами, которымъ не суждено болѣе воскреснуть къ новой жизни. Я взглянула на свою любовь -- на это созданіе моего бывшаго друга: любовь трепетала въ моемъ сердцѣ, какъ больное дитя въ холодной колыбели; тоска обуяла ее: она не могла искать объятій мистера Рочестера и прижаться къ его пламенной груди. О, никогда болѣе она не могла обратиться къ нему, потому-что чистая, младенческая вѣра угасла, упованіе исчезло, довѣренность была разрушена! Мистеръ Рочестеръ былъ уже, въ глазахъ моихъ, не то чѣмъ былъ онъ прежде, и мои понятія о немъ перемѣнились. Обвинять его я не хотѣла, и вѣроятно онъ не имѣлъ намѣренія обмануть меня; но идея непреложной правды уже не могла въ моей душѣ соединяться съ представленіями о немъ, и мнѣ слѣдовало бѣжать отъ его присутствія: это понимала я хорошо. Куда бѣжать, когда и какъ, еще не было мнѣ извѣстно; но онъ-самъ, нѣтъ сомнѣнія, поспѣшитъ удалить меня изъ Торнфильдскаго-Замка. Дѣйствительной привязанности, казалось, онъ не могъ имѣть ко мнѣ: это была мгновенная вспышка страсти, вѣроятно теперь совсѣмъ угасшей, и онъ болѣе не имѣетъ во мнѣ нужды. Мнѣ надобно избѣгать даже случайныхъ встрѣчь съ его особой, потому-что мой видъ долженъ быть для него ненавистенъ. О, какъ ослѣплены были мои глаза, и какъ легкомысленно было мое поведеніе!
Глаза мои закрылись сами-собою, темнота обступила меня со всѣхъ сторонъ, и размышленіе мое облеклось въ самыя мрачныя формы. Предоставленная самой-себѣ, утомленная и обезсиленная, я, казалось, была брошена на изсохшее русло большой рѣки: шумный потокъ прорывался изъ отдаленныхъ горъ, готовый затопить меня; но у меня не было ни силъ, ни охоты двинуться съ мѣста. Я лежала въ полузабытьи, въ томительномъ ожиданіи смерти. Одна только идея, съ нѣкоторою ясностью, представилась моей душѣ -- идея о Богѣ. Уже давно, повидимому, я утратила способность обращаться къ Нему съ своими мыслями и чувствами; но теперь всѣ образы моего воображенія смутно группировались около молитвы:
-- "Не удаляйся отъ меня, Господь мой и Богъ мой, ибо смятеніе овладѣло душою моею, и нѣтъ мнѣ ни спасенія, ни помощи отъ людей!"
Но мои руки не простирались къ небу, колѣни не сгибались, уста безмолвствовали, и молитва не была произнесена. Опять водворилось въ моей душѣ сознаніе погибшей жизни, погибшей любви, исчезнувшихъ надеждъ и желаній!..
Читательница! кто бы ты ни была, дай Богъ, чтобъ никогда не приходилось тебѣ испытывать этой ужасной муки, которую выстрадала я въ это роковое утро!
ГЛАВА IV.
Черезъ, нѣсколько времени послѣ полудня, я подняла свою голову, осмотрѣлась кругомъ, и, взглянувъ на солнце, изобразившее на стѣнѣ золотистые знаки своего обычнаго шествія къ западу, задала себѣ вопросъ:
-- Что мнѣ дѣлать?
-- Оставить Торнфильдъ! быстро отвѣчалъ неумолимый разсудокъ.