-- Ого! воскликнулъ онъ, протягивая свою руку, и нагибаясь на сѣдлѣ: -- тебѣ нечего безъ меня дѣлать, это ясно: становись на мой сапогъ, подай сюда обѣ руки -- и, маршъ, ко мнѣ на сѣдло!
Я повиновалась: радость придала мнѣ необыкновенную силу, и я ловко вскочила на сѣдло. Онъ обнялъ меня, поцаловалъ и нѣжно прижалъ къ своей груди; но скоро онъ подавилъ въ себѣ этотъ восторгъ, и спросилъ безпокойнымъ тономъ:
-- Не случилось ли чего, Дженни? Отчего ты вздумала бѣжать ко мнѣ навстрѣчу въ такую позднюю пору? Нѣтъ ли дома какой-нибудь бѣды?
-- Нѣтъ, сэръ, въ Торнфильдѣ все благополучно; но я воображала, что вы никогда не воротитесь. Мнѣ нельзя было ожидать васъ дома, особенно въ такой дождь и вѣтеръ.
-- Дождь и вѣтеръ -- да: ты обмокла какъ сирена, и тебѣ не мѣшаетъ окутаться моимъ плащомъ; но съ тобою горячка, Дженни: твои руки и щеки пылаютъ какъ въ огнѣ. Позволь спросить тебя опять: не случилось ли чего-нибудь?
-- Ничего, сэръ: теперь я совершенно-счастлива и не боюсь ничего.
-- Теперь... а прежде, стало-быть, ты была несчастна и напугана!
-- Да, точно-такъ; но я разскажу вамъ объ этомъ немного погодя, и, я знаю, сэръ, вы непремѣнно будете смѣяться надъ моимъ безпокойствомъ.
-- Смѣяться я стану только тогда, какъ пройдетъ завтрашній день: до-тѣхъ-поръ беззаботная радость моя была бы неумѣстна, потому-что я не совсѣмъ еще могу быть увѣреннымъ въ успѣхѣ своихъ плановъ. Весь этотъ послѣдній мѣсяцъ ты выскользала изъ моихъ рукъ какъ угорь, и колола меня какъ шиповникъ, такъ-что нигдѣ не было для меня приступа къ моей невѣстѣ; но, вотъ, теперь она опять въ моихъ объятіяхъ, какъ заблудшая овечка: ты выбѣжала изъ стада и ищешь своего пастуха: не такъ ли, Дженни?
-- Я ждала васъ, это правда; но не радуйтесь преждевременно. Вотъ мы и въ Торнфильдѣ: позвольте мнѣ сойдти.