-- Вы меня очень обязали своими дорогими услугами и скромнымъ поведеніемъ, сказала миссъ Элиза.-- Какая безконечная разница между вами и моей глупой сестрой? Вы идете ровно по своей дорогѣ жизни и не обременяете никого, между-тѣмъ-какъ Жорджина всѣмъ вѣшается на шею, и всѣмъ надоѣдаетъ. Завтра я отправляюсь за границу, и, вѣроятно, оставлю Англію на всю жизнь: эта страна уже давно, въ моихъ глазахъ, не имѣетъ никакого смысла, и я рада, что могу наконецъ распрощаться съ нею навсегда. Мѣстопребываніемъ моимъ будетъ тихая обитель недалеко отъ Лилля -- на языкѣ свѣта, это называется женскимъ монастыремъ: тамъ найду я успокоеніе для своей души и мирный пріютъ для взволнованныхъ чувствъ. Нѣкоторое время, съ моей стороны, будетъ посвящено тщательному изслѣдованію обрядовъ римско-католической церкви, и если окажется -- въ чемъ я почти не сомнѣваюсь -- что догматы ея вполнѣ сообразны съ высшими нравственными цѣлями человѣческой жизни, я прійму немедленно римское вѣроисповѣданіе и облекусь, по неей вѣроятности, въ иноческій санъ.

Я не выразила изумленія при этомъ рѣшеніи. "Что дѣлать?" думала я: "ужь видно такова ея судьба. Пусть будетъ она счастлива въ своей обители близь Лилля.

На прощаньи, миссъ Элиза сказала спокойнымъ тономъ:

-- Прощайте, кузина Дженни Эйръ! Желаю вамъ благополучія: въ васъ есть нѣкоторые проблески здраваго разсудка.

Послѣдняя выходка нѣсколько озадачила меня, и я поспѣшила отвѣчать.

-- Нельзя сказать, кузина, чтобъ и въ васъ совсѣмъ не было разсудка. Впрочемъ, это до меня не касается: вы можете дѣлать что вамъ угодно.

-- Конечно могу, и всегда стану дѣлать, что внушитъ мнѣ здравый смыслъ.

Съ этими словами мы разстались... на всю жизнь. Такъ-какъ я не надѣюсь имѣть удобнаго случая воротиться еще разъ къ своимъ кузинамъ, то ужь за-одно объявлю здѣсь, съ позволепія читателя, что Жорджина, въ скоромь времени, составила въ Лондонѣ довольно-выгодную партію, завербовавъ себѣ въ супруги моднаго денди пожилыхъ лѣтъ, съ подагрою въ ногахъ. Элиза, между-тѣмъ, послѣ нѣсколькихъ назидательныхъ бесѣдъ съ отцами-іезуитами, отказала имъ все свое имѣніе, и постриглась въ католическомъ монастырѣ, гдѣ она теперь игуменьей.

Какія чувства пробуждаются въ душѣ при возвращеніи домой, послѣ кратковременнаго или продолжительнаго отсутствія, я не знала и до-сихъ-поръ не имѣла никакихъ опытовъ въ этомъ родѣ. Когда, бывало, встарину, въ своемъ дѣтствѣ, я возвращалась домой послѣ продолжительной прогулки, усталая и окоченѣлая отъ холода, меня, по обыкновенію, бранили за кислую физіономію, или становили въ уголъ на колѣни. Нѣсколько позже, въ благотворительномъ Ловудѣ, я возвращалась по воскресеньямъ изъ церкви съ голоднымъ желудкомъ, и съ нетерпѣніемъ, грѣясь у камина, ожидала своей порціи, которую часто у меня отнимали взрослыя и голодныя дѣти. Оба эти способа возвращенія домой, нельзя сказать, чтобъ были слишкомъ-пріятны, и встарину, вообще, никакой магнитъ не притягивалъ меня къ стѣнамъ моего постояннаго пріюта. Надлежало испытать, какой характеръ будетъ имѣть мое возвращеніе въ Торнфильдскій-Замокъ.

Моя дорога была скучна, очень-скучна: пятьдесятъ миль въ первый день, безпокойная ночь въ трактирѣ и пятьдесятъ миль во второй день. Въ-продолженіе первыхъ двѣнадцати часовъ я думала о мистриссъ Ридъ въ ея послѣднія минуты, воображала ея безцвѣтное, безобразное лицо и слышала ея странный, измѣнившійся голосъ. Я возобновляла въ своей памяти похоронный день, гробъ, дроги, черную свиту факельщиковъ и слугъ, церемонное шествіе немногихъ родственниковъ и друзей, сіяющій сводъ, мрачную церковь, торжественную службу, печальный гулъ колоколовъ.-- Потомъ я думала о Элизѣ и Жорджинѣ, представляя одну яркой звѣздою модныхъ салоновъ, другую -- затворницей въ монастырской кельѣ: ихъ оригинальные характеры, со всѣми оттѣнками, живо рисовались въ моемъ воображеніи. Вечерній пріѣздъ въ небольшой уѣздный городокъ разсѣялъ всѣ эти мысли и сообщилъ имъ другое направленіе: ночью въ уединенной комнатѣ трактира, я перенеслась къ воспоминаніямъ, болѣе-близкимъ для моего сердца.